Улица, которая изначально опоясывала город с южной стороны, в самом начале своего основания, именовалась Галбинской. Затем, ещё до революции, её окрестили Садовой. С 1915 по 1917 год  на этой улице в доме № 33 проживал поэт Алексей Матеевич, в честь которого в 1991 году улицу переименовывают.  А на том самом доме, в котором поэт провёл свои последние дни, устанавливают памятную доску, которой и посвящён данный выпуск.

Имя Матвеевича ассоциируется в массовом сознании как имя автора, написавшего стихотворение Limba noastră» («Наш язык»), ставшего государственным гимном РМ. Но мало кто знает, что помимо поэзии Матеевич много занимался публицистикой, этнографией,  углублённо изучал происхождение и развитие родного языка…

За 29 лет своей жизни Алексей Матеевич успел многое.

Он был широко обра­зо­ван­ный чело­век даже по совре­мен­ным поня­тиям, но не менее важно, что являл по сво­ему духу насто­я­щего интер­на­ци­о­на­ли­ста: родился в Мол­да­вии, учился в Киеве, пре­кло­нялся перед Львом Тол­стым, но сво­бодно ана­ли­зи­ро­вал в своих ста­тьях его рели­ги­оз­ную кон­цеп­цию, писал стихи и ста­тьи на мол­дав­ском, пере­во­дил на него рус­ских и миро­вых клас­си­ков (бла­го­даря ему про­из­ве­де­ния Тют­чева, Пуш­кина, Тол­стого и Лер­мон­това стали доступны мол­дав­ским чита­те­лям), слу­жил свя­щен­ни­ком в рус­ской армии, но не поки­нул Бес­са­ра­бию, сде­лал и дру­гой неза­ви­си­мый выбор — женился на жен­щине с поль­скими кор­нями и т.д.

Алексей Михаилович Матвеевич (литературный псевдоним - Матеевич) родился 16 (27) марта 1888 года в селе Кайнары в семье сельского священника Михаила и его жены Надежды. Вскоре отца будущего поэта переводят служить в село Заим, и вся семья переезжает жить на новое место.

До 14 лет Алексей Матеевич учится в кишинёвском духовном училище. После окончания училища он поступает в Кишинёвскую духовную семинарию.

Параллельно учебе в семинарии Матеевич начинает печататься. В 1906 году, когда Матеевичу было всего 18, в газете «Бассарабия» под псевдонимом «А.Михайлеску» вышла его статья под названием «Проблема священников». В ней рассказывается о нечистоплотной возне вокруг прихода в селе Заим, за обладанием которого после смерти отца Матеевича стали бороться священники соседних сёл.

В том же году газета «Бассарабия» опубликовала две статьи Матеевича «Что нам нужно» и «Борьба молдаван за свои права».

Так же в этой газете увидели свет работы по этнографии за авторством Матеевича («Свадебные обряды у бессарабских молдаван», «Рождественские коляды», «Святой Василий – Новый год в обычаях бессарабских молдаван»).

Вообще с газетой «Бассарабия» Матеевича связывали тесные (правда, двухлетние) творческие отношения.

В 1907 году в «Бассарабии» было опубликовано стихотворение «Dorul» за подписью «Ал. М.».К стихотворению было примечание, что оно из устного народного творчества Бессарабии (скорее всего это была литературная обработка народной песни).

В рубрике «Лира Бессарабии» печатались первые литературные опыты поэта. Вскоре газета «Бассарабия» была закрыта по политическим причинам, и Матеевич несколько лет нигде не публиковался.

В 1910 году Матеевич блестяще заканчивает Кишинёвскую духовную семинарию.  Из 30 оценок у него было только шесть «четверок». По остальным предметам стояли отличные оценки.

С 1910 по 1914 гг. поэт учится в Киевской духовной семинарии. Всё это время он продолжает писать и заниматься переводами. Во время учёбы в семинарии он перевёл на молдавский стихотворения «Молитва» и «Когда волнуется желтеющая нива…» Лермонтова, «Воспоминание» Пушкина,  поэму А. К. Толстого «Иоанн Дамаскин»

Этнографические работы Матеевича ценны и примечательны тем, что исследователь не только подробно описал ряд обычаев, обрядов, верований молдаван, но и сравнивал с традициями, обычаями, суеверями других народов и пытался объяснить их происхождение.

В 1914 г., на последнем курсе Киевской духовной академии А. Матеевич защищает кандидатскую диссертацию по теме «Религиозно - философское миросозерцание Фехнера».

В этом же году он женится на Феодоре Борисовне Новицкой и возвращается в Кишинёв. С 1914 по 1915 гг. преподает греческий язык в семинарии, где учился сам. Его волнует будущее своего края, историческое наследие. Он постоянно находится в непрерывном поиске,  в круговороте жизни, выступает перед выпускниками семинарии, занимается исследовательской деятельностью.

В 1915 г. он становится членом Бессарабского церковного историко-археологического общества.

11 сентября 1915 г. А. Матеевич был мобилизован в качестве военного священника и отправлен на Галицийский фронт.

23 декабря 1915 г. в семье Матеевичей родилась дочь Нина, единственный их ребенок.

С открытием в конце 1916 г. Румынского фронта Матеевич был направлен в составе своей части из Галичины в Румынию. Свои обязанности он выполнял хорошо и  в конце 1916 г. был награжден орденом Св. Анны 3-й степени.

Одна тысяча девятьсот семнадцатый год поэт встретил с противоречивыми чувствами и февральскую революцию он воспринял неоднозначно. Вот что он пишет в письме жене 12 марта 1917 г.: «Февральские дни у нас в армии прошли гладко.… В армии у нас ничего не изменилось. Все идет по-прежнему. Решимость если отстоять не царя, то родину, в солдатах крепка. Они готовы сражаться, во что бы это не стало, и о чем бы внутри не спорили. Знаю, что происходящее здесь - тоже победа над немцем – только над немцем внутренним. Отдельные лица обращаются за разъяснением вопроса о присяге, который разрешается в том смысле, что присяга родине и вере остается незыблемой, а присяга царю сама собой перешла к Верховнокомандующему…».

И далее: «Я лично не могу не радоваться так легко и бескровно совершившемуся перевороту, но боюсь, во-первых, реакции, без которой не проходила ни одна известная в истории революция, а во- вторых – возобладания во Временном правительстве и будущем Учредительном собрании крайних элементов, которые могут навязать нам республику. Ведь … щирые украинцы … уже выступали с требованием Соединенных Штатов Украины и другими благоглупостями».

В июне 1917 г случается знаковое событие, которое обессмертило имя поэта. Матеевич написал стихотворение «Наш язык» («Лимба ноастрэ»), стихотворение – гимн родному языку. Впервые оно было прочитано автором 18 июня в г. Кишиневе на съезде учителей-молдаван Бессарабии.

Вернувшись на фронт, Матеевич заразился сыпным тифом и был госпитализирован в 1-ю кишинёвскую больницу, где и скончался 13 (24) августа 1917 года в возрасте 29 лет.

Похоронен поэт был на Центральном (Армянском) кладбище в Кишинёве.

Именем Матеевича названа улица в Кишинёве, На Центральном (Армянском) кладбище в Кишинёве на могиле Матеевича установлен бюст работы Александра Плэмэдялэ. В 1990 году на Аллее Классиков был установлен бюст Матеевича работы скульптора Дмитрия Русу-Скворцова.

Сегодня в доме с памятной доской располагается партия кандидата в президенты РМ Майи Санду PAS („Действие и солидарность” (ПДС)).

Авторы: Сергей Петренко и Владимир Цуркан

Запись #таещёдоска: писателю Алексею Матеевичу впервые появилась Locals.

(Очерк из бессарабской жизни)

Над спящим селом, нарушив молчание ночи - голубой, дымчатой, осенней - взвилось громкое молодецкое гиканье. По улице шли веселые, бойкие парни, и ночь, вместе с луной, чей призрачный свет едва пробивался сквозь туманную вуаль облаков, казалось, вздрагивала от испуга. Возгласы сменялись длинными песнями. Песни парней врывались в осеннюю мглу и улетали далеко-далеко, в ту сторону, откуда только к весне возвращаются перелетные птицы.

Ночь была красива в своей сумрачной печали, и красиво звучали в ней голоса веселых парней. Песни как нельзя лучше подчеркивали сонную ночную грусть, будто это были песни самой ночи. Казалось, она слушает их в шелесте листьев, падающих с деревьев и пытающихся улететь вслед за легким, печальным ветром.
После жалобных, как ветер, песен опять начиналось веселое молодецкое гиканье... Так гуляли парни до самой зари. Знобкое утро пробуждало людей, и село оживлялось гомоном осенней работы, в то время как рассветное небо меняло свои чудесные цвета.
Осень выдалась красивой и щедрой, лето было урожайным, и крестьяне радостно собирали кукурузу, давили виноград и пили молодое вино. Ни один день не проходил без свадьбы. В воздухе не умолкали звуки скрипок и свирелей, а земля сотрясалась от плясок все тех же веселых и бойких парней. Солнце улыбалось, обдавая теплыми лучами пестрые свадебные сборища.

В один из таких осенних дней, который следовал за лунно-дымчатой ночью, тревожимой возгласами и песнями парней, папаша Думитру Путинэ встал с первым проблеском зари. Это был еще не старый человек, среднего возраста, с лицом всегда выбритым и живым, но в черных его волосах уже пробивались серебряные нити, свидетельствуя о том, что возраст его все более склоняется к почтенному. В селе Думитру Путинэ знали как человека трудолюбивого, честного и степенного.

Папаша Думитру Путинэ быстро подошел к спящей жене, матушке Замфире, и резко сказал:
- Вставай, старуха, хватит спать. Все село уже на ногах, только ты спишь. Вставай быстрее, говорю, кукурузу надо чистить. Какие вы ленивые, ты и твой сын, о Боже мой, Боже!
Матушка Замфира проснулась и зло посмотрела на мужа. Она, не в пример ему, любила поспать, и это было причиной их частых перебранок. Лень матушки Замфиры выводила папашу Думитру из себя, и в селе очень удивлялись, что такой рассудительный и общительный в кругу односельчан человек, почти каждый день ссорится с женой. Матушка Замфира, помимо того, что была не очень проворная в работе, имела злой язычок и любила посудачить о том о сем, так что сплетни благодаря ей быстро разносились по всему селу. Из-за этого папаша Думитру терял последние капли уважения к жене, согласие между ними проявлялось все реже, а повод для очередной перебранки - все чаще. Вот и сейчас папаша Думитру не скрывал раздражения.
- До чего же твой сын весь в тебя, старуха,- ворчал между тем папаша Думитру - Оба увиливаете от работы, как черт от ладана. Одна дрыхнет до обеда, а другой ночи напролет болтается по селу, дразнит собак и не дает спать девкам... Ох, бедная моя голова, какой оболтус этот парень! Лучше бы умер он в колыбели, чем видеть его неприкаянным болваном... Ох, какие же вы оба бездельники нерадивые...

Замфира до поры до времени хмуро молчит. Она ходит по комнате, убирая постель, старая, худая, с измятым лицом. Прохладный утренний свет скупо пробивается через маленькое окошко. Наконец ее терпение лопается, и она обрушивает на Думитру лавину упреков:
- Господи, что с тобой? Что ты привязался ко мне и нашему Петрицэ? Что мы тебе сделали? Собираемся тебя со свету сжить? Украсть твои деньги из ящика? Или подсунуть тебе отравленного вина?
- Совсем спятила старая! Помолчи, прошу тебя, не распускай свою ветряную мельницу, это не приведет к добру, ты меня знаешь; Помалкивай, говорю! Сколько раз твержу тебе, что лень и перед богом и перед людьми - самый большой грех. Что же ты еще и огрызаешься? Сама знаешь, какие вы работнички, ты и твой Петрицэ!
- Какие работнички! Только и слышишь:-работа, работа! Совсем извел меня своими придирками! Если я такая ленивая, почему ты выбрал себе более работящую? Весь день бегаю туда-сюда, а он же и глаза мне колет, будто зря его хлеб ем.
- Замолчи, старуха. Ступай, разводи огонь. Солнце вот-вот взойдет, и нужно браться за кукурузу... Я тебя ох как хорошо знаю! А твой бездельник все болтается невесть где ему даже ночи мало, все бы только шататься без толку...
- Бездельник! Откуда только ты взялся такой проворный? Парень у нас как парень: послушный, красивый, без дурных привычек. Почему же ему и не погулять, если он парень? Не сидеть же сиднем дома, как некоторые, с трубкой в зубах. Может, даст Бог, женится этой осенью, как и другие парни. Что ты все ругаешь его, не оставишь в покое!
- Женится, как же...- говорит Думитру, и в его голосе слышится сомнение.- Такой женится... Приведет какую-нибудь на печку, такую же, как сам и, пожалуйста, принимайте ее... Молчи уж, хоть не говори пустое.
- Пусть хоть десяток приводит, я их на порог не пущу.
- Это мы еще посмотрим... Я тебе вот что скажу: если и случится такой грех, ты не очень-то задавайся. Сама будешь виновата - во всем потакаешь ему, этому висельнику.
- Тебе, старый, одни глупости мерещатся.
- Ладно, хватит болтать, надо браться за работу. Вот и солнце уже выглядывает.

С первыми солнечными лучами, длинными, острыми, как стрелы, Думитру Путинэ вошел в загон, чтобы посмотреть на свою живность. А примерно через час из дымохода уже поднимался серый дым, растворяясь в голубом воздухе раннего утра. Матушка Замфира готовила мамалыгу. Село медленно просыпалось, и в утренней прохладе начинались осенние работы.
- Ты где пропадал, мерзавец? - спрашивает папаша Думитру у Петрицэ. Парень пришел с гулянки такой пьяный, что с трудом держится на ногах. Глаза его, маленькие, черные, влажно поблескивают. В них застыло выражение испуга, словно Петрицэ не понимает, где находится. Волосы растрепались. Папаша Думитру и матушка Замфира сидят на гумне и чистят кукурузу. Отец смотрит на, сына сурово, а мать притворяется, будто ничего не замечает, все внимание - кукурузе. Петрицэ молчит, будто воды в рот набрал.
- Ну, старая,- папаша Думитру поворачивается к матушке Замфире,- полюбуйся на своего сынка. Вот он какой красивенький да послушненький... Такой он тебе нравится? И никаких в нем пороков, а? Ну а пьянство, как ты считаешь, это порок или не порок?
- Ты, мерзавец! - говорит папаша Думитру сыну.- В твоем возрасте я позволял себе разве что глоток вина и никогда не напивался до чертиков. Родители держали меня в строгости, и никто из них не покрывал моих проделок, как это делает твоя мамаша. Тебя хоть ругай, хоть не ругай, бей - не бей, все одно. Не доходят до тебя ни слово ни кнут. Ты хуже скотины. Скотина понимает - если ее бьешь палкой или кнутом, то идет и работает, а тебя сколько я ни наказывал, а человеком так и не сделал. Не в меня ты пошел, весь в мать...
- Да оставь ты его, хватит издеваться над дитем. Бедный парень слова доброго не слышит, кроме ругани... Иди, Петрицэ, иди, сыночек, ложись. Видишь, отца лихорадка трясет. Петрицэ, пошатываясь и бормоча что-то невразумительное, медленно направляется к дому. Папаша Думитру провожает его сердитым взглядом и кричит вслед:
- Сгинь с моих глаз. Пьяным видеть тебя не хочу!

Осенний день выдался пасмурным. Над домом по серому бесконечному небу ползли свинцовые тучи, и казалось, что они вот-вот обрушатся и придавят собою все. В пасмурной тишине не слышно было других звуков, кроме перезвона церковных колоколов. Их звон, перекатываясь, улетал вдаль и угасал в пожелтевших полях, где бродили овечьи отары. Обратно, из бесконечности полей и небес, доносилось протяжное карканье вороньих стай. И вопреки хмурому небу и вороньему гаму над селом витал свет праздника. По широкой дороге, ведущей прямо к церкви, шли нарядные, пестрые группы людей. В толпе выделялись хозяева, люди зажиточные. Было много пожилых людей и девушек. Хозяева шли степенно, солидно. Девушки, одетые в голубые и зеленые платья, украшенные красными и розовыми лентами, те прямо порхали, взбудораженные сознанием того, что ждет их чуть позже, когда люди будут возвращаться из церкви и в селе начнутся танцы.
Парней на дороге к церкви почти не видно. Парни в обнимку гуляют по улицам села, куpят, перебрасываются шутками и ждут той минуты когда закончится церковная служба и начнется веселое осеннее празднество.
Не успел затихнуть колокольный перезвон, как на дороге появилась пестрая толпа цыган. Из церкви вышла обвенчанная пара и в окружении односельчан, под музыку звонкого свадебного марша, исполняемого на цыганских скрипках, свирелях и бубнах, направилась к дому жениха. У ворот обвенчанных поджидает группа подростков. У каждого в руках кружка с водой. Когда жених с невестой проходят мимо подростков, те выплескивают на них воду – пусть будущей жизни убегает от молодоженов нужда, как сбегает с их одежды вода. Жених извлекает из кармана горстку серебряных монет и бросает их в толпу ребятни, которая, возбужденно толкаясь, отыскивает их в дорожной пыли.
Люди солидные и зажиточные из церкви расходятся по домам. Многие идут в гости к родственникам и друзьям, чтобы выпить по стаканчику-другому вина.

Папаша Думитру строго придерживается всех сельских обычаев, унаследованных от предков. И потому прямо из церкви он направляется к куму Гаврилу посидеть, такое уж это праздничное дело,- побеседовать на завалинке. Папаша Гаврила, человек гостеприимный и добросердечный, живет на одной магале с папашей Думитру. Они давние, закадычные друзья. Понятное дело, такого доброго гостя как Думитру, папаша Гаврила принимает не на улице, а приглашает его в каса маре, гостиную. Там он сажает гостя в красном углу за большой стол, на котором уже стоит довольно объемистый графин с красным вином. Вино еще мутное, молодое, но очень хорошее. Рядом с графином стоят два стакана, не так чтобы уж очень большие, но и не совсем маленькие.
Папаша Гаврила степенно наполняет их. Хозяин и гость, повернувшись глазами к иконе, крестятся, как и подобает добропорядочным христианам. Потом Думитру говорит:
- Ну, пусть с Божьей помощью будет этот день для нас хорошим, да благословит нас Всевышний, нас и всех добрых христиан, чтобы жили мы во здравии, а в следующем году вот так же порадовались стакану доброго вина. Да поможет нам Христос, кум Гаврила и кума Докица.
- Дай Бог,- отвечают в один голос кум и кума. Папаша Гаврила и папаша Думитру выпивают вино. Докица, жена Гаврилы, женщина еще красивая, полненькая, к вину не притрагивается. Только изредка, когда приходится бывать на свадьбах или крестинах и не поднять стакан вина нельзя, она прикасается к нему губами. По этой причине Докица в застольной беседе не участвует, сразу же уходит на кухню готовить еду, а в каса маре продолжается спокойный задушевный разговор, сдобренный молодым осенним вином и приправленный добродушными молдавскими шутками. Глаза у кумовьев поблескивают, голоса все больше веселеют, все чаще слышатся шутки. А красное вино все убывает и убывает из графина...
Так, посидев за столом, откушав превосходного куриного супа, Искусно приготовленного кумой Докицей, папаша Думитру встает из-за стола, благодарит Бога, кума Гаврилу, куму Докицу и говорит:
- Ну, люди добрые, теперь пора домой, выспаться по-царски, отдохнуть, как-никак воскресенье сегодня. Оставайтесь здоровыми, и такими я хотел бы видеть вас всегда, пока я, грешный, живу на этом свете.
- Будь и ты здоров, кум Думитру,- отвечают в один голос папаша Гаврила и матушка Докица. Думитру надевает кушму и уходит домой. Подходя к дому, он слышит какие-то голоса, среди которых выделяется голос матушки Замфиры. «Что за черт,- думает папаша Думитру,- с кем это еще сцепилась моя неугомонная женушка?» И хотя в его голове бродило молодое вино, сразу мелькнула мысль: «Неужели наш висельник напроказничал?» Папаша Думитру поспешил войти во двор со стороны гумна. И тут же наткнулся на троих: мамашу Замфиру, Петрицэ и Марицу, дочь Василоаи. Матушка Замфира говорила с ними резко, все более и более распаляясь. Петрицэ молчал, а его глаза, как и в тех случаях, когда он бывал пьян, смотрели с недоумением. Казалось, он ничего не понимает из того, что сейчас происходит перед ним. Стоит и бессмысленно хлопает глазами. Марица, хорошенькая, стройная девчонка, одетая более чем скромно, плачет, закрыв лицо руками.
- Чего ты сюда приплелась? - громко спрашивает матушка Замфира, не замечая вошедшего во двор папашу Думитру.- Чего тебе здесь надо? Забыла что-нибудь? Или одолжила нам денег, и мы тебе не возвращаем их? Чего тебе надо?
Лицо матушки Замфиры раскалилось от гнева. Острый нос будто еще больше заострился. Какое-то время проходит в молчании. Глаза матушки Замфиры горят, будто угли. Она похожа на хищную птицу, готовую наброситься на маленького беспомощного ягненка. Вот-вот вцепится в бедную Марицу. А Марица все плачет, плачет горько, и невозможно разобрать слова, которыми она оправдывается, рыдая.
Наконец она берет себя в руки и, подавляя рыдания, говорит, жалобно растягивая слова:
- К баде Петрицэ пришла-а... Оф, Боже мой, Бо-о-же... К ба-а-де Петри-и-цэ пришла... Оф...- и опять рыдания.
Матушка Замфира делает вид, будто ничего не понимает:
- Что такое? Отвечай по-людски, что сделал тебе бадя Петрицэ? Прогнал с танцулек или что?
Молчание. Петрицэ глядит в сторону, слов, но его не касается, ни плач девушки, ни остальное вокруг. Думитру стоит, прячась за угол дома и едва удерживаясь, чтобы не выйти к ним.
Но вот, наконец в сплошной мешанине рыданий и слов Марицы начинает проявляться какой-то смысл, который пронзает сердце папаши Думитру.
- Опозорил меня... летом... теперь надо мной все село смеется... Оф, Боже... что же мне теперь де-е-лать?
- Кто тебя опозорил? Кто опозорил? Петрицэ?! Мы?! - матушка Замфира обрушивается на девушку таким потоком слов, что из него трудно что-либо понять.- Мы? Он? Нет! Ты, ты! Сама! Вон отсюда, подлая, проклятая! Не Петрицэ, а ты! Ты!
Но вот и Петрицэ подал голос. Выйдя из долгого и тупого молчания, он говорит, растягивая слова:
- Ну что ты ко мне привязалась? Иди ты к черту, я сейчас погоню тебя отсюда палкой, так что забудешь, чья ты!
Услышав это, папаша Думитру не в силах больше удержаться. Быстро выходит из-за угла и кричит во весь голос:
- Замолчи, чертова мельница! И ты молчи, подлец! Нашкодил, а теперь в кусты? Вот каким умным воспитала тебя твоя сумасшедшая мамаша! А у тебя, чертова балаболка, еще и язык поворачивается кричать? Разве не по-моему вышло? Не приволок тебе сыночек твой, красивенький да послушненький, невестку на печку? А теперь ты ее клянешь, поносишь почем зря! Чем провинилось бедное обманутое дитя?
Матушка Замфира смотрит на папашу Думитру, и непримиримая вражда сверкает в ее горяших гневом глазах:
- Откуда тебя черт принес именно сейчас? Что ты нос свой суешь куда не надо! Я и без тебя знаю, как делаются такие дела! Не мельтеши перед моими глазами. Вот уже люди во двор заглядывают!
И в самом деле, у забора, у ворот уже собирались млад и стар, с любопытством следя за тем, что творится в доме Думитру Путинэ. А он, на мгновение замолчав, снова заговорил, но спокойнее:
- Гм, как же людям не собираться, если ты делаешь из меня и моего дома посмешище. Можешь взять в толк? По твоей милости дошел на старости лет до такого позора... У тебя еще хватает наглости говорить? - папаша Думитру опять взрывается громкими гневными словами.- Что, старая, муж я тебе или кто? Ты и твой сынок такое вытворяете, что все село слышит, а еще хотите, чтобы все было шито-крыто, чтобы даже я ничего не знал! Видали таких!
Ссора продолжается. Она, то утихает, то вспыхивает с новой силой. Голоса звучат в наступающих вечерних сумерках, в шуме ветра, который взлетает над селом и уносится в пустынные поля. Все больше народа толкается у забора папаши Думитру. Высокие акации раскачиваются во все стороны. С черных тонких ветвей слетели пожелтевшие листья, но кое-где еще удерживались зеленые.
Петрицэ и Марица стоят, невесело глядя в землю. Ссора не утихает. И в тот самый момент, когда она, кажется, достигла вершины, все слышат мирный и веский голос:
- Что случилось, люди добрые? - спокойно спрашивает палаша Гаврила - ваши голоса слышно даже в моем доме. Кум Думитру, кума Замфира, скажите, любезные, что за недоразумение? Почему я вижу здесь эту девочку?

Матушка Замфира бросается к куму Гавриле и пытается рассказать ему, что произошло. Ее слова, перемешанные с руганью, беспорядочно теснят друг друга так, что ничего невозможно понять. Папаша Думитру отталкивает ее, и она чуть не падает, а сам рассказывает куму Гавриле о том, что случилось. Папаша Гаврила внимательно выслушав кума, наставительно говорит:
- Ну, кумовья, что же вы ссоритесь из-за пустяков? Не стоит, дорогие, ей-богу, не стоит это такой ссоры. Ну, случился грех, теперь дело нужно поправить, чтобы все было в порядке. К чему все эти разговоры, чтобы все село слышало? Не надо. Парень, если знает за собою вину, пусть повинится, не важничает. Разве вы не видите, что творится с бедной девушкой, как она плачет. Где ей теперь спрятать свой стыд и позор?
- A в чем ему признаваться, если он ничего не знает? - не унимается мамаша Замфиpa - Сама пристала к нему, чтоб ей в огне гореть, как репей к овчине. Откуда ты взялась на нашу голову? Наш Петрицэ не такой полоумный, чтобы путаться с такой оборванкой. Она же нищая! - кричит матушка Замфира, брызгая слюной на кума Гаврилу. - Что она имеет? На голове лысого больше волос, чем у нее приданого. Что оставил ей покойный отец? Шиш! Как может на ней желаться Петрицэ -хозяйский сын! Как же, так он и позарится на нищенку!
А папаша Гаврила будто и не слышит ее, спокойно продолжает свои мудрые наставления:
- С кем в жизни не случилось такое, как у вас? Только тот, кто не жил, не видел такого. И нужно не ссориться, а принять все как должное, хотя у девушки и нет приданого. Что за важность? Были бы они здоровы, а богатства сами наживут. Эй, кума Замфира, уймись, полно ругаться, вон сколько людей собралось у ворот, стыдно. Свои разговоры прячьте в своем доме, зачем ссориться на улице? Ну, кума, давай руку - и дело с концом. Известно, даже худой мир лучше доброй ссоры.
Но матушка Замфира не может успокоиться вот так, сразу. Язык у нее еще дергается во рту, она нервно взмахивает руками. Папаша Думитру, которого слова кума Гаврилы успокоили, говорит:
- Вот и я толкую, это дело надо закончить миром и ладом, но моя неугомонная...
- Кума Замфира, ну замолчи наконец, никогда не думал, что ты такая безрассудная. Петрицэ, ну-ка признавайся - нашкодил?
Петрицэ стоит, вконец смущенный. Помолчав, говорит:
- Я - не знаю... может, и был когда-то этот грех... не знаю.
- Ну, ладно, ладно, дайте ваши руки, поцелуйтесь... Целуйте руки родителям... Эй, вы, уходите от забора,- поворачивается папаша Гаврила к зевакам.- Уходите отсюда! Как же, уйдут они.
Папаша Гаврила берет Петрицэ за руку и подводит к Марице. Молодые несмело целуются.
- Так, это совсем другая петрушка! А теперь, кума Замфира, бери кувшин и ступай в погреб за вином. Петрицэ обручается с Марицей.
Матушка Замфира мечет в кума Гаврилу злые взгляды, но деваться уже некуда. Все заходят в дом, на улице воцаряется спокойствие, только слышен шум ветра. Любопытные расходятся. В комнате Петрицэ и Марица становятся на колени перед Думитру и Замфирой, целуют им руки. Затем целуют руки папаше Гавриле. А Думитру говорит:
- Ну, дети, сейчас вы обручаетесь на всю жизнь. Дай бог, чтобы была она у вас красивой, богатой, мирной, живите в любви и согласии. Да благословит вас Господь... Замфира, где же наше вино? А ну быстрей в погреб!
Замфира берет кувшин и выходит. Папаша Гаврила обнимает молодых, целует каждого в лоб и говорит с доброй улыбкой:
- Вот, дорогие мои, стали вы женихом и невестой, будет у вас свой дом, свое гнездо. Живите хорошо, мирно, потому что согласие- главное богатство в семье. Будете жить дружно - и в доме вашем будет достаток. Прислушайтесь к моим словам - и вам не придется потом жалеть. Живите, копите нужное в доме, растите детей - и доживете до глубокой старости. А пока вот вам подарок на обзаведение своим хозяйством. Неизвестно, придется ли мне танцевать на вашей свадьбе, но пока возьмите, не отказывайтесь.
Папаша Гаврила достает из кошелька десять золотых рублей и вручает их Петрицэ. Входит мамаша Замфира с вином. Теперь уж веселье на всю ночь.

На смену дню пришли осенние сумерки. Узкая полоса заката горит ярко-красным пламенем. Ветер усиливается. Вороний грай носится над селом, над окрестными полями, словно печальная осенняя песня.

источник: moldova-online

фотографии: Сергей Баранчан

Запись Воскрессный рассказ: Алексей Матеевич «Осень» (Очерк из бессарабской жизни) впервые появилась Locals.