Проблемы со сном играют важную роль в развитии психических заболеваний, но причина этой связи оставалась неясной. Новое исследование, опубликованное в журнале PNAS, исследует когнитивные и нейронные механизмы этой связи. Это может помочь в разработке новых методов лечения депрессии и тревожности.

Доктор Маркус Харрингтон, ведущий автор работы, с коллегами использовал функциональную МРТ, чтобы показать, что дефицит контроля памяти после недостатка сна связан с трудностями в активации областей мозга, которые подавляют воспоминания. Восстановление этих областей связано с фазой быстрого сна (REM).

Доктор Харрингтон объяснил, что неприятные воспоминания могут мешать, особенно у людей с психическими расстройствами. Нарушения в контроле памяти могут объяснить связь между потерей сна и эмоциональными расстройствами. Улучшение понимания этих механизмов важно для снижения психической нагрузки.

В эксперименте участвовали 85 здоровых взрослых. Те, кто выспался, показали большую активность в правой префронтальной коре мозга и сниженную активность в гиппокампе при подавлении воспоминаний. Чем больше времени они проводили в фазе REM-сна, тем лучше работали механизмы контроля над мыслями.

Результаты исследования подчеркивают важность сна для контроля воспоминаний и мыслей.

Запись Ученые выяснили, что сон помогает избавиться от неприятных воспоминаний впервые появилась Locals.

Недовольство у местных властей вызвала песня "В степи молдаванской", она якобы "разжигала антирумынские настроения".

Роковую роль в этом "стечении обстоятельств" сыграла женщина — некая местная артисточка, любовница генерала Поповича. Вертинский отказался выступать на ее бенефисе, и оскорбленная "служительница муз" во всех красках расписала собственному же воздыхателю "пагубное влияние" песни "В степи молдаванской" на умы и сердца местного населения.

Из воспоминаний Александра Вертинского:
"Приехал я из Констанцы через Бухарест прямо в Бессарабию, в Кишинев, где рассчитывал исключительно на русское население. Сначала все было хорошо. Концерты мои давали отличные сборы, публика меня баловала до предельной возможности, друзья окружили заботой, вниманием и лаской. Но потом вдруг все неожиданно и странно изменилось. Как-то после концерта я ужинал со своими друзьями в саду местного собрания. В саду был ресторан, в котором мы сидели, а дальше, в глубине сада, был кафешантан со столиками. В середине ужина мне стало жарко, я решил встать из-за стола и пройтись по саду. Неожиданно из темноты сада ко мне подошла уже немолодая дама.
- Вы мсье Вертинский? - спросила она.
Я молча поклонился.
- У меня к вам просьба... Я певица.
Она назвала какое-то имя, вроде Мира или Мара, - Я пою здесь. В субботу у меня бенефис. Я бы хотела, чтобы вы выступили у меня в этот вечер.
Я был удивлен.
- Вам, вероятно, известно, мадам, что я связан договором с менаджером. Кроме того, у меня в субботу собственный концерт, который я не могу отменить, и, помимо всего, я никогда не выступал в кафешантане!
Дама нахмурилась. - Значит, вы мне отказываете? - спросила она.
— Я не вижу возможности исполнить вашу просьбу.
— Вы пожалеете об этом! — глядя мне прямо в глаза, вызывающе сказала она.
Я пожал плечами и отошел. Вернувшись к своему столу я, к сожалению, забыл об этом эпизоде и, не рассказав о нем никому из друзей, продолжал ужин. Вот это-то и было моей роковой ошибкой.
На другое утро я уехал из Кишинева в турне по Бессарабии.

...Кое-как, раздавая взятки направо и налево, мы закончили наше турне и через две недели вернулись в Кишинев, где намеревались дать еще несколько концертов, а затем ехать в Польшу. В Кишинев приехали к вечеру. Наскоро поужинав в отеле лег и уснул как убитый. В пять утра в мой номер постучали.
— Пожалуйте в управление!
Кирьяков открыл. На пороге стояли жандармы. Сообразив, что дело дрянь, он бросился в город предупредить моих друзей. Самыми "влиятельными" из них были директор банка Черкес и директор Бессарабских железных дорог Николай Николаевич Кодрян - русский инженер, бессарабец по рождению, умница и большой дипломат. Через полчаса оба они были уже в управлении, обеспокоенные случившимся. Меня ввели в кабинет к ротмистру. Он указал на стул.
— Подайте мне "дело" Вертинского! — распорядился он.
— "Дело"? У меня дело? Но какое?
Я с изумлением и тревогой смотрел на толстую папку, до отказа набитую бумагами. Потом я узнал, что все это были донесения из провинции обо мне и моих концертах, наскоро состряпанные местными агентами.
— Вы большевик? — в упор глядя на меня, спрашивал ротмистр.
— К сожалению, нет!
— Почему "к сожалению"?
— Потому что, если бы это было так, я пел бы у себя на родине, а не ездил бы в такие дыры, как Кишинев.
Ответ не удовлетворил ротмистра. - Вы занимаетесь пропагандой, — крикнул он, стуча кулаком по столу.
- Укажите мне, в чем она заключается?
— Вы поете, что Бессарабия должна принадлежать русским!
— Неправда, я этого не говорил!
Он ткнул мне в лицо перевод песни.
— Я не читаю по-румынски, — отвечал я, — и не знаю, что здесь написано. Я знаю только то, что я написал.
Ротмистр злился. Он грозно потрясал в воздухе текстом моей безвредной песенки "В степи молдаванской".
— Да-да, конечно. Вы маскируете смысл, но все понимают, что вы хотите сказать!
— Было бы странно, господин ротмистр, если бы я пел так, чтобы меня не понимали!
— Вы советский агент! — раздражаясь все больше, кричал он. - Вы поете, что Бессарабия должна принадлежать русским!
— Неправда, я этого не говорил!
— Вот здесь мне доносят , что вас засыпают цветами. Вы разжигаете патриотические чувства у русских. Вы обращаетесь с речами!
— Никаких речей я не говорю!
— Я запрещаю ваши концерты. Как вы попали сюда? Кто дал вам визу? .

Допрос длился час. Резолюция была коротка: выслать из пределов Бессарабии в Старое Королевство. Напрасно хлопотали мои друзья, нажимая на свои связи и знакомства. Ничего сделать было нельзя. Совершенно ясно, что "дело" о моем "большевизме" было мне "пришито". Настоящая же причина крылась в чем-то другом. Самое удивительное, что деньги на этот раз не помогали. Тут был какой-то секрет. После нескольких дней, во время которых меня ежедневно в пять утра таскали на допрос, я, наконец, догадался рассказать друзьям историю с шансонеткой в кишиневском саду. После этого все стало окончательно ясно для них и для меня..."

Запись Из воспоминаний о Кишинёве легендарного Александра Вертинского впервые появилась Locals.

Мои родители выписывали газету «Культура». Это было издание, рассказывающее о новых именах появлявшихся в мире литературы и искусства. Газета о культуре, издаваемая из любви к прекрасному. И в ней я впервые встретил имя Эмиля Лотяну. Не помню в каком контексте, но знаю точно что речь шла о фильме «Красные поляны». Затем на экраны вышел фильм «Это мгновение», который совсем не был похож на остальные фильмы о войне.

Фильм «Ждите нас на рассвете» помог мне понять насколько сложной была жизнь в Бессарабии в межвоенный период. Но когда я смотрел картины, я не думал о режиссёре, меня интересовали герои. И лишь когда мне в руки попала книга с новеллами Эмиля Лотяну, я осознал что он скорее писатель — возвышенная душа, пытающаяся понять мир в котором живёт. И сейчас мне не даёт покоя маленькая новелла о студенте, который пришёл работать на студию, занимаясь самой низкооплачиваемой работой — только из любви к великому виду искусства, каким является кинематограф.

Я почувствовал, что Эмиль Лотяну видит в людях как их лучшие стороны, так и далеко не лучшие, и, чтобы не терять время старается иметь дело только с людьми одарёнными талантом.

Была в нём спешка естественная для артиста, понимающего что жизнь коротка. Было в нём достоинство, но происходящее не из чувства гордости, а из сознания собственной личности.

Я начал следить за всей, связанной с Эмилем Лотяну информацией и в подтверждение моей интуиции вышел фильм «Лэутары» — народная баллада о драме этноса, который не может реализоваться из-за особенностей своего характера и исторических обстоятельств.

Став фанатом Эмиля Лотяну в современном смысле слова, я пошёл в книжный магазин и купил все его книги, прочитав их на одном дыхании. Меня пленила его способность быть востребованным, чувствовать себя солдатом всегда готовым к битве. А может быть он был генералом, который ждал желанного приказа начать битву? И всё, что он сделал было не более чем приготовлениями к этой войне, но решающий приказ так и не пришёл...

Я очень сожалел об отъезде Лотяну в Москву, но стал свидетелем его возвращения в Кишинёв в 1977 году с фильмом «Мой ласковый и нежный зверь» с Галиной Беляевой в главной роли. Я присутствовал на обеих премьерах фильма в кинотеатрах «Патрия» и «Москова».

Я знал что рано или поздно наши пути пересекутся. Так и случилось. В 1987 году, когда я стал работать на киностудии «Молдова-фильм», Лотяну был ещё в Москве, но в скором времени вернулся в молдавский Дом Союза кинематографистов и его имя часто упоминалось в бесконечных коридорах студии. Одни говорили о нём с восхищением, но большинство с ревностью. Видели в нём врага, конкурента, не желая понимать во всём что он делал желание артиста реформировать то, что стало у нас уже банальностью.

Реструктуризация была в полном разгаре, велись поиски новых форм организации студии, Союз кинематографистов был вовлечён в этот процесс и мы часто видели Эмиля Лотяну в большом зале студии, разъясняющего позицию Союза, которая не совпадала с нашим мнением, тех, кто работал на студии. Велись бесконечные дискуссии переходившие в ссоры, в которых участвовали все 700 сотрудников киностудии.

Я тоже высказал много жёстких слов своему идолу — у меня было своё видение того как мы можем спасти киностудию от кризиса, который неминуемо приближался.

Только сейчас я понял, что у нас было два различных взгляда. Эмиль Лотяну желал спасти немногих оставшихся людей, без которых невозможно снимать кино, нуждающееся в хорошей творческой команде, а я думал о спасении техники, зданий, территории и меньше о людях. Конечно прав был Эмиль Лотяну. Технику можно купить, а людей — нет. Лотяну был на 20 лет старше меня и понимал больше.

В конечном счёте ни ему не удалось спасти людей, ни мне технику: киностудия была разрушена.

Но спустя годы, когда мы встретились в Доме Аргези в Бухаресте, куда Лотяну приехал с делегацией кинематографистов, а я с делегацией музеографов, мы снова сошлись так словно вчера расстались. И не знали, что следующая наша встреча произойдёт лишь спустя 10 лет, когда Лотяну сказал мне что хотел бы издать книгу стихов, такую же что вышла в Казахстане.

Тогда я понял ещё одну тайну Лотяну, беженца из родного дома. Будучи отделённым от Молдовы он больше всего хотел, чтобы его признали именно на родине. Но такое практически никогда не случается. Нет пророков в своём отечестве.

Мы встретились, но между тем я заболел и больше не смог увидеть Лотяну. Так я упустил возможность в последний раз встретиться с Эмилем Лотяну перед его уходом в вечность.

Думаю, что его конкуренты облегчённо вздохнули, тайно хлопали в ладоши все завистники и лишь немногие настоящие поклонники приблизились к книжной полке чтобы поочерёдно открыть его скромные публикации: «Ritmuri», «Bucolica» и другие.

Эмилья Лотяну писал так искренно, что с первых строк появлялся перед взором, со страстью говоря с тобой о важном для него и таком родном тебе. Тот, кто думает что Лотяну ушёл — горько ошибается. В каждой его книге, в каждом фильме тебя ждёт встреча с Эмилем Лотяну...

Полный текст воспоминаний читайте в новой книге Юрия Колесник «Chișinăul nostru necunoscut», которую можно купить в книжных магазинах города.

Запись «Поэт из другого мира». Воспоминания Юрия Колесник об Эмиле Лотяну впервые появилась Locals.

Всё можно было передумать на переезде от Резени до Кишинёва, содержащем без четверти 25 вёрст. Мы проехали его в глубокие сумерки, перекатываясь с горы на гору. Всё было тихо и спокойно. Так ли было в то время, когда грозные бессарабы воеводствовали в Карбуне? Нынешняя столица Бессарабии встретила нас мирным фейерверком огней, освещавших её после дневных трудов на сон грядущий. Мы остановились в трактире Антония.

На другой день – это был праздник Вознесения – звон колоколов известил нас, что мы находимся в городе, изобилующем храмами Божиими. Мы спешили с ним ознакомиться короче и ближе.

Измаил удивил нас своею европейскою физиономиею; но какое расстояние между ним и Кишинёвом! Ни один из губернских городов Новороссийского края не может выдержать сравнения с областным городом Бессарабии! Какая площадь! Какой великолепный собор! Какие дома! И это всё так свежо, так ново, только что с иголочки. Много прекрасных зданий уже совершенно окончено: больше ещё строится. Старая молдаванская скорлупа, из которой юный город развёртывается, тем резче выказывает его прелесть, тем торжественнее свидетельствует неимоверную быстроту его дивного преображения.

Город Кишинёв недавно существует в звании города. Самое имя его производят от слова «кишла» – «зимовище, хутор» и «нау» – «новый». Слово «кишла», как уже было замечено, есть слово татарско-турецкое; следовательно, если это производство справедливо, то Кишенау одолжено первоначальным происхождением своим прихоти какого-нибудь буджацкого мурзы, прикочёвывавшего сюда со степи, или, может быть, турецкого паши, имевшего резиденцию в Бендерах, не в дальнем отсюда расстоянии. До присоединения Бессарабии к России здесь была ничтожная деревушка. При организации областного правительства, выбор центрального города для всей области колебался между Бендерами и Орхеем (нынешним Оргеевом). Никто и не думал о Кишинёве. Выбор установился здесь единственно по настоянию знаменитого экзарха Гавриила Бодони. В самом деле, местность совершенно удовлетворяла назначению: Кишинёв находится в самой середине области, на рубеже степной и горной Бессарабии. Владыка учредил здесь же свою кафедру, которая доныне сохраняет имя «митрополии». Разумеется, город начал распространяться быстро: но при устройстве его порядок и вкус не принимались во внимание. Это была огромная молдаванская деревня до 1834 года, когда начальником области и хозяином города сделался нынешний военный губернатор Кишинёвский, генерал-лейтенант П.И. Фёдоров. С тех пор началось перерождение Кишинёва; и теперь, в каких-нибудь пять лет никто не узнает старого молдаванского Кишенау.

Каким волшебным жезлом производится это превращение! – Талисман заключается в соревновании, которое весьма искусно пробуждено в самых жителях города. Они строятся добровольно, поощряемые выгодами, которые предварительно обеспечиваются сооружаемым им домам. Это расшевелило даже евреев, которым принадлежит теперь много прекрасных и великолепных зданий. Только молдаване мало ещё принимают участия в общем рвении: они продолжают довольствоваться своими безобразными «касами», гармонирующими с их полу-азиатским костюмом и полу-мусульманскими привычками.

Я не буду распространяться о наружности города, чтобы тем свободнее предаться впечатлениям, возбуждаемым жизнью его пёстрого населения. В Кишинёве считается теперь больше сорока тысяч жителей. Все города здешнего края отличаются смешением языков и племён. Но тут мы увидели в первый раз особую стихию румунскую, во всей роскоши её национальной самообразности.

Как нарочно для нас случился праздничный день, знаменующийся в Кишинёве общенародными гуляньями в прекрасно устроенном публичном саду. Добрый хозяин города имел любезную благосклонность сам повести нас туда. Гулянье только что начиналось. Середи сада, на широкой площадке, образуемой перекрёстком аллей, гремела полковая музыка. Народ приливал густыми волнами и частью помещался кругом площадки, частью рассыпался по аллеям.

Ещё многие из румунов, особенно старики сохранили свой народный, живописный костюм. Вместе с ним они, кажется, сохраняют и глубокое предубеждение против всего, отзывающегося новизной русско-европейской цивилизации. Эти кореняки, представители упорного румунского национализма, сидели безмолвно или прохаживались медленно, погружённые в самих себя. Вероятно, они уносились мыслью в те блаженные времена, когда Бессарабия оглашалась пронзительными звуками жидовских цимбал или бешеным визгом цыганского табора. О вкусах спорить нельзя: но заметно уже, что новое поколение решительно изменяет своим отцам. Почти вся аристократическая молодость одевается по-европейски, имеет или, по крайней мере, показывает европейские потребности и прихоти. Первый знак к отступлению от старины, разумеется, и здесь, как везде, подаётся прекрасною половиною человеческого рода. Вы уже не различите теперь по платью румунских кукониц и кукон: богатейшие из них разубраны по парижским или, по крайней мере, венским картинкам мод. Только резкая печать полу-азиатской физиономии изобличает их недавнее усыновление Европе. О! Европейский бесцветный лоск достаётся недаром, особенно женщине! Надо долго прохлаждать кипящую кровь, гладить и утюжить вероломное выражение лица, наводить матовый туск на очи, горящие жизнью, приводить в разочтенный такт свободную игру движений. Румунки не сделали ещё больших успехов в этой трудной науке, облегчённой для европеек всеми усилиями воспитания и примера. Они ещё дочери природы. И какой природы!..

Вообще, образование румунов идёт ещё очень туго. В аристократии есть порывы к цивилизации; но чем они обнаруживаются? Первым долгом считается уметь говорить по-французски и одеться по-немецки. Язык французский, разумеется, с молдаванским произношением и без всяких идей – это всё, полный курс мудрости и просвещения! До Парижа далеко, и потому он известен здесь только по слуху; но зато многие бывают в Вене. Вена – высочайший идеал, до какого только может простираться воображение румуна! Кто был в Вене, тот считается образцом всех возможных совершенств, джентльменом necplusultra. Но ни французское лепетанье, ни фашионабельное путешествие в заветную столицу Австрии не препятствует «львам» бессарабской аристократии коснеть в праотеческих привычках, представляющих слияние боярской спеси с мусульманскою невзыскательностью. Говорят, случается ещё видеть щёгольскую венскую коляску, у которой перед козлами прибиты гвоздями большие сапоги, а к козлам пришито кучерское платье: в это полное облачение влезает нагой цыган, когда получает повеление исправлять должность возницы. По сему же и прочая разумевай. Чтение ещё не вошло в потребность румунской образованности. По-русски редко кто умеет и говорить, не только читать. Национальной литературы пока вовсе нет. Книги иностранные считаются неуместной роскошью, которую дозволяют себе немногие.

Между тем, правительство, со своей стороны, неусыпно печётся о водворении истинного просвещения в столице Бессарабии. Кишинёв давно уже имеет духовную семинарию для снабжения храмов Божиих достойными пастырями; при этой семинарии несколько лет находился пансион, имевший целью образование переводчиков для государственной службы в области; покойный Венелин, при первом своём вступлении в Россию, исправлял тут должность надзирателя. Гимназия открыта недавно, но находится в полном ходу, обещающем несомненные успехи; при ней существует благородный пансион, отлично устроенный. Уездное училище имеет ланкастерскую школу, снабжённую так роскошно, как нигде в России: это распоряжение, простирающееся в равной мере и на прочие города области, в которых находятся уездные училища, принадлежит единственно просвещённому усердию нынешнего областного начальника. Есть также училище для канцелярских служителей. Даже евреи учредили для себя род высшего уездного училища, по образцу подобного в Одессе. Видно, что город возрождается не только наружно, но и внутренно. Только для созрения духовных семян потребно время, и время.

Долго пробыли мы в саду. Невозможно налюбоваться внимательностью, с какою устроено здесь всё для удовольствия гуляющих, которых большую часть надо ещё учить находить удовольствие в гулянье. Там устроена прекрасная беседка с широкими балконами. Здесь возвышается здание «клуба», снабжённое роскошным буфетом. Мысль учредить «клуб» в Кишинёве есть самая счастливая: это есть лучшее средство сблизить румунских бояр с русскими жителями города, расшевелить в них чувство общественности, сгладить с лиц их боярскую важность и привить к ним русское радушие. Для полноты русского раздолья сделаны русские качели; и это, кажется, самый опасный камень преткновения для румунской национальности: тут часто не только ветреная младость, но и допотопные антики увлекаются вихрем соблазна; цветные куцавейки и ишлыки только что мелькают в воздухе яркою радугою.

В Кишинёве есть и театр – театр русский! Мы взяли билеты и просидели всё представление. Играли какую-то комедию, перевод г. Ленского: так, помню, сказано было в афише. Что касается до названия, то, откровенно винюсь, не припомню; а содержание как-то так мудрено, что я хорошо не понял. Актёры играли преусердно, и публика была очень признательна: она награждала их часто рукоплесканиями, но ещё чаще шумным хохотом при каждой двусмысленной выходке. Чудное дело! Румуны, очень плохо понимающие по-русски, так чутки к остротам г. Ленского: верно, эти остроты очень остры и бодливы. Извольте ж верить после того столичным фёльетонам! В театре находился молодой гвардейский офицер Молдавского господаря, весь залитый в золоте, которого я видел ещё в саду. Зная по-русски, он внимательно следил за представлением и нередко делал своей очень миленькой соседке замечания, разумеется, по-французски, сравнивая здешних актёров с французскою труппою, играющею в Яссах. Замечания эти не были слишком неблагоприятны для кишинёвских артистов. Впрочем, на этот раз труппа была не в полном своём блеске: на сцене не было знаменитого Соленика, в то время принадлежавшего кишинёвскому театру. Нам обещали именно для нас дать «Гамлета», и в новом переводе г. Полевого. «Гамлет» – на кишинёвском театре! Это, конечно, стоило посмотреть. К сожалению, обстоятельства расположились так, что нам этого удовольствия не досталось. Театр заключился разными плясками, которые также были осыпаны рукоплесканиями.

Повторю опять: Кишинёв перерождается во всех отношениях; и это будет иметь благодетельное влияние на всю Бессарабию. Уже и теперь многие с гордостью говорят о Кишинёве и даже дерзают сравнивать его с Яссами; а Яссы, в понятиях Бессараблян, занимают первое место после Вены: в Одессе они бывают редко; о Петербурге и Москве знают только, что там очень холодно. Надо в самом сердце родной их стороны утверждать рассадники истинного просвещения, водворять и развивать общественность со всеми её благородными насаждениями, споспешествовать пробуждению вкуса и любви к порядку, к гармонии, к изяществу. Всему этому полагаются теперь благие начала: и будет время, что это будет! Тогда местный патриотизм разовьёт благородное чувство симпатии и соревнования к общей жизни великого отечества, усыновившего себе страну Румунов. И Россия сделает приобретение. Возрождённое потомство Римлян не будет лишним в её семье: напротив, обогатит её народную физиономию новыми оттенками, оразнообразит игру общественной её жизни. Обруселый бояр не станет бояться северных морозов; и прекрасная ножка куконицы, вместо аллей Пратера, заскользит охотнее по граниту Невского проспекта или по гладкой скатерти Тверского бульвара… Кстати, о ножках. Говорят, что очаровательные «ножки», воспетые Пушкиным, ещё движутся по роскошным коврам кишинёвской зелени… Кстати, о Пушкине. Ещё цел домик, в котором он жил во время пребывания своего в столице Бессарабии…

В этот раз только сутки провели мы в Кишинёве. В следующий день, около десяти часов утра, отправились в дальнейший путь. Погода всё колебалась. День занимался сереньким, подёрнутым облачками, из-за которых, впрочем, временами выглядывало солнце.

Дорога продолжалась через пригорки, успевшие уже приодеться свежею зеленью весны. Пригорки эти не так высоки, как между Леовом и Кишинёвом. Кишинёв лежит на юго-восточной оконечности рёбер, составляющих горный остов северной Бессарабии. Река Бык, при которой он находится, принадлежит уже к бассейну Днестра...

Полный очерк Николая Надеждина "Прогулка по Бессарабии" можно прочитать по ссылке.

Запись «Прогулка по Бессарабии»: Кишинёв 1839 года в воспоминаниях Николая Надеждина впервые появилась Locals.

Однажды я оказался в чужой стране. Я никогда не был здесь прежде. По раскаленным улицам ходили загорелые люди в шортах. Все было незнакомым и странным...

А ночью мне приснился сон. Вязкий и зыбкий. Будто иду по сумеречному городу и не знаю, где остановиться на ночлег. И тут меня пронзает мысль: ну чего же я!... Надо идти к тому самому дому, который помню с раннего детства. И я, окрыленный, направляюсь туда.

...Из окон льется теплый свет. Я понимаю, что в доме никого нет — но хозяйка скоро вернется. Здесь мне всегда рады. Ключ от дома, как всегда, висит на гвоздике с тыльной стороны стола, стоящего на крыльце. Это дом моей бабушки. Он находится в городе моего детства.

Вот ведь удивительно: я редко помню сны, они рассеиваются вместе с утренним светом — но этот сон, приснившийся в чужом городе, помню во всех деталях. Это сон про мир, в который мне хочется вернуться. Мир прежнего Кишинева.

Когда-то в юности меня поражали и завораживали фильмы, в которых персонажи возвращались в дорогие сердцу места и узнавали и не узнавали их — будто бы благодаря странному свойству человеческой памяти перекрещивались эпохи и времена в одной точке. Сейчас я понимаю, что в этом образе — пересечения времен — очень много от реального. Потому что во мне живет несколько городов с одним названием — Кишинев. А еще — такой город существует в реальности, и он совершенно другой. Не хуже и не лучше, а просто — другой.

Не так давно я встретился с одной знаменитой актрисой, тоже уроженкой Кишинева, и мы принялись вспоминать. В наших воспоминаниях, хотя мы и из разных поколений, оказалось много общего. Мы вспомнили маленькие дворики на уютных тенистых улицах; там царил аромат лип, из окон доносились звуки радиоточек, в центре двора была обязательная водопроводная колонка. Вспомнили палисадники с покосившимися деревянными заборчиками, где вперемешку с цветами росли малина и огурцы, а дверца не запиралась на запор.

Мы вспомнили дикий виноград, который буйно увивал покосившиеся строения в центральной части города. Пятипалые листья к осени становились багрово-красными, будто диковинные цветы, от них невозможно было оторвать глаз. Вспомнили каштановые деревья на главной улице — весной они были усеяны белыми пирамидками соцветий, пышные, раскидистые, а к осени желтели, разбрасывали яркую листву и роняли на асфальт растрескавшиеся колючие корзинки, из которых вываливались лаковые коричневые каштаны. Вспомнили каменных львов на лестнице Органного зала — и она, эта актриса, и я знавали времена, когда никакого органа внутри еще не было, а вот здание стояло и радовало глаз своим царственным видом.

Моя бабушка Александра Михайловна жила в самом центре города в небольшой квартирке из двух комнат, занимавшей часть старинного особняка; у крыльца росло огромное дикое тутовое дерево, я взбирался через него на крышу и видел вокруг море таких же крыш, утопавших в зелени таких же огромных деревьев. По другую сторону улочки находилось музыкальное училище; из распахнутых окон днями и вечерами неслись сочные звуки духовых инструментов.

Рядом был необъятный парк, в простонародье называвшийся Комсомольским озером. Весной и летом здесь царило пышное цветение. На каскадной лестнице, украшенной серым камнем, били фонтаны, а вода была холоднющая (не в озере, а в этих водоемах каскадной лестницы) и прозрачная. Меня манило на лестницу как магнитом. В детстве — потому что рядом находились карусели с цветными лошадками и статуя городского оленя, на которой можно было даже посидеть под присмотром старших. Повзрослев, я снимал здесь свои первые фильмы — любительские. Лестница казалась мне чрезвычайно кинематографичной, было в ней что-то от пышного дворцового стиля, и венчала ее роскошная беседка-ротонда. Говорят, сейчас каскадная лестница полуразрушена и позабыта. Я видел фотографии — печальное зрелище... Но в моей памяти лестница остается во всей своей красе — в весенней зелени или в рыжей осенней вьюге, заметаемая опавшей листвой, величественная, будто статная седовласая барыня.

А еще вспоминаю кишиневские снегопады — они всегда обрушивались внезапно, снег был густым, пушистым, движение на дорогах останавливалось, троллейбусы беспомощно вздымали вверх свои железные рога и буксовали на взгорках; и в университет на Садовой надо было топать пешком через полгорода, и в этом было особое удовольствие, радостное, веселое. Улыбающиеся люди прокладывали тропинки в высоких сугробах, и на разрумянившихся от легкого морозца лицах было написано: ура!.. зима пришла!..

Как ни странно, Кишинев той поры — конца 70-х и 1-ой половины 80-х — представляется мне очень кинематографическим городом. Я с детства знал (вернее, надеялся), что буду работать в кино — и потому все, что было связано с кино, представляло для меня особенный интерес. Помню огромный (таким он был для 10-летнего пацана), в несколько этажей, старый особняк, расположенный у входа в парк Комсомольское озеро. В особняке располагался редакторский отдел киностудии «Молдова-филм», где взрослые доброжелательные люди читали мои первые сценарные опусы. Окна особняка были распахнуты даже поздней осенью, и из них доносился стук печатных машинок.

Помню доброго охранника, который пропускал меня в «святая святых» — на саму киностудию, которая находилась неподалеку от художественного музея, прямо напротив музыкальной школы, где я тогда пытался обучаться игре на фортепиано. Куда больше фортепиано и занудных занятий по сольфеджио меня манил одноэтажный дом с тяжелыми воротами, по стенам которого были развешены огромные плакаты с названиями фильмов и фотографиями известных артистов. Дворик киностудии был уютным; по нему с озабоченными лицами сновали какие-то люди совсем не праздничного вида, жуя сигареты. Я глядел на них и цепенел от счастья: ведь они имели отношение к таинству создания кино!

Можно ли сегодня представить, чтобы главный редактор киностудии принимал в своем кабинете пятиклассника и терпеливо растолковывал, как писать сценарии?.. Сказка, выдумка — скажете вы. Но со мной такая сказка происходила наяву. Тогдашнего главреда «Молдова-филм» звали Александр Волковский; он совершенно искренне и всерьез общался со мной, зеленым школяром, и ни грамма снисходительности не проскальзывало в его речах и советах. Когда в очередной раз я явился к Волковскому с самоуверенным заявлением, что вот, созрел уже для того, чтобы снимать настоящее кино, он созвонился с директором кинолюбителей Юлианом Ромашкану — и в моей жизни началась новая страница.

Клуб кинолюбителей, по счастливому совпадению, находился по соседству с квартирой бабушки на тихой, тенистой улице Барнардацци, в особняке, одним входом на улицу, другим — в уютный зеленый дворик, где офисы (как сказали бы мы сейчас) соседствовали с жилыми квартирами. Вместе с приятелями, такими же оголтелыми кинолюбителями, как и я, мы выносили во двор кинокамеру, заряжали в нее пленку и снимали свои первые... ну, еще не фильмы, а, скажем так, видеосюжеты.

Известный оператор «Молдова-филм» Валерий Чуря возился с нашей командой так, будто мы и впрямь были настоящими кинематографистами. «В кино все должно быть оправдано», - говорил нам Чуря. Эта фраза стала моим жизненным девизом. Чуря помогал осознать, что кинематограф — это вовсе не говорящие головы, он прививал любовь к изображению, к кинообразу, учил рассказывать историю с помощью визуального инструментария, монтажа. И всегда очень бережно относился к детскому самолюбию. Теперь я понимаю, что вместе с азами ремесла мы постигали в клубе кинолюбителей искусство взрослой жизни — учились общаться, реализовывать свои амбиции, считаться с законами окружающего мира.

Мы часто снимали на улицах Кишинева. Честно говоря, тогда мне это казалось скучноватым занятием: ну, улицы и улицы, что в них такого?.. Хотелось чего-то необычного и сказочного. Хотелось фантастических декораций и необыкновенных историй. А что интересного в этих улицах с их обыкновенными домами и обыкновенными жителями?..

Это сейчас я понимаю, что дома были совсем не обыкновенными, как и люди, в них обитавшие. Неподалеку от клуба кинолюбителей был поросший виноградом дворик, где жила всемирно известная оперная прима Мария Биешу. А если направиться в другую сторону — можно было дойти до дома писателя Емилиана Букова, автора «Андриеша». Все рядом, в пешей доступности.

Благодаря известной песне Кишинев называют «белым городом». Странное дело — мой город, тот, который помню, — он никогда не казался мне белым. Слова песни — это, скорее, поэтический образ, стихотворный троп. На самом-то деле Кишинев всегда был (во всяком случае для меня) зеленым, утопавшим в парковых деревьях и цветах. И в архитектуре не наблюдалось белого цвета — в центральной части города (теперь я понимаю, что она была застроена в западной традиции: такой же тип строений можно встретить в различных городах Европы) доминировали серые тона, а 3-4-этажные здания выглядели весьма основательно. Разве что новые застройки были белыми — и именно их вид иллюстрировал слова песни; помню множество документальных кадров Кишинева, снятых с вертолета, пролетающего над новыми районами города.

Ну вот, опять я — о кино; но ничего не поделаешь: кино и тогда уже было главной частью моей жизни. И на город я глядел глазами человека, влюбленного в кинематограф. На улицах Кишинева довольно часто можно было застать моменты, когда снимали фильмы — о, это было отдельное, ни с чем не сравнимое наслаждение: наблюдать, как свозили огромные диги, тянули кабели к машинам-генераторам, как диги разгорались, а на огороженном пятачке перед камерами режиссер темпераментно рассказывал что-то внимательным и сосредоточенным артистам. Повсюду вальяжно слонялись работники съемочной группы, казавшиеся мне небожителями.

Особое внимание кинематографистов привлекала площадь перед железнодорожным вокзалом — в этом нет ничего удивительного, ведь здесь было перепутье, пересечение многих дорог. Мой дед был железнодорожником, и его семья жила поблизости. Понятное дело, я часто гостил у деда. Поэтому когда на площади в очередной раз разворачивался кинематографический табор, я мчался туда и наблюдал то за Софией Ротару, которая изображала прибывшую из пригорода учительницу музыки (но одетую как и полагается эстрадной певице), то за увешанной сумками Маргаритой Тереховой. На хлопушках красовались названия фильмов, которые год спустя можно было посомтреть в кинотеатрах: «Где ты, любовь?..», «Все могло быть иначе»...

Однажды поздним вечером, выйдя после спектакля из нового (на тот момент) здания Театра оперы и балета, я увидел знакомый свет, бивший из-под бокового балкона. В свете прожекторов ходил туда-сюда импозантный Костолевский, он изображал американца Тони Вендиса. Как же потом было приятно смотреть фильм, где коротко промелькнул кадр, снятый на моих глазах!.. Конечно, это была детская наивность — нелепая, трогательная и, надеюсь, простительная.

В середине 80-х, когда уже учился в университете, я оказался на съемочной площадке, расположившейся на пересечении улиц Комсомольская и 28 июня (сейчас эти улицы называются иначе). Оказался не просто так, а с заданием от газеты — написать репортаж со съемок. Была весна, уже очень теплая. Но в скверике перед небольшим кафе лежал снег — его свозили из пригородных лесов на больших грузовиках и разбрасывали лопатами по тротуару. Снег очень быстро таял и растекался вокруг широкими рукавами. На заднем плане вместо снега выкладывали смятые простыни — в отличие от настоящего снега они не таяли. В режиссерском кресле сидел пожилой солидный человек. Он поразил тем, что поднялся, дабы пожать мне, желторотому студенту, руку. Это был мэтр советской режиссуры Иосиф Хейфиц — автор «Большой семьи», трилогии о Максиме, «Дамы с собачкой». Я запомнил урок: чем крупнее личность, тем внимательнее и уважительнее относится она к окружающим. Кишинев стал для Хейфица натурной площадкой фильма «Подсудимый». Было странно и необыкновенно увидеть потом на большом экране снятый ленинградцем Хейфицем Кишинев. Это был совсем не такой Кишинев, какой мы привыкли видеть. Помню в сценарии странную строчку: действие происходит в небольшом провинциальном городе, предположительно — Кишиневе. Кишинев — провинциальный город? Я был по-детски возмущен. Это ведь столица! Но Хейфиц и вправду снял Кишинев провинциальным — заводские трубы, серые пейзажи. Я тогда еще не понимал, что лицо города, как и актерское лицо, можно увидеть по-разному — все зависит от задачи. Хейфиц ведь не о городе снимал свой фильм. И он видел Кишинев совсем по-другому.

Как, скажем, и одесские кинематографисты — но у них Кишинев смотрелся парадно, по-современному. В Кишиневе снимали сцены фильма «Поезд вне расписания», и мне было приятно увидеть Кишинев белоснежным и нарядным (и вправду, как в песне). Я провел на съемочной площадке «Поезда...» пару дней, но уже не как журналист, а как артист массовых сцен, а попросту говоря — массовки.

У молдавских кинематографистов был свой взгляд на Кишинев, резко отличный от взгляда приезжих коллег. И, признаюсь в своем ощущении, куда более точный и, как сейчас говорят, аутентичный. Город зачастую становился на экране более интересным, чем герои рассказываемых историй. Я и сейчас люблю отыскать какую-нибудь старую картину киностудии «Молдова-филм» и смотреть на улицы из моего детства. И совершенно неважно, хороший это фильм или совершенно беспомощный и ныне позабытый — он воскрешает в памяти образы, звуки, запахи из той невозвратной поры, воскрешает людей, которых уже нет... а те далече... Наверное, это самое важное свойство мест, где родился и жил когда-то: воскрешать образы ушедшего.

В интернете я нашел фрагменты фильма «Между небом и землей» — одним из режиссеров был Михаил Бадикяну, к которому я отваживался являться ребенком с моими первыми сценарными опусами, а директором фильма — Артур Загорский, мой сосед по дому, который несколько лет обучал меня основам кинематографического мастерства — просто так, «по зову сердца». Куски наивного этого фильма вдруг тронули меня до глубины души. Я увидел знакомые кишиневские пейзажи, широкие улицы, тогдашние новостройки, среди которых жил и я. Почувствовал вкус ушедшего. Наверное, в этом и есть одно из предназначений искусства кино — сохранять, консервировать ушедшее время.

Не так давно — много лет спустя после того как я уехал из Кишинева — мне довелось оказаться в городе детства. Очень ненадолго. На два дня. Сразу вспомнилось знаменитое:

…по несчастью или к счастью — истина проста:
Никогда не возвращайся в прежние места.
Даже если пепелище выглядит вполне —
Не найти того, что ищем, ни тебе, ни мне...

Город изменился. Сильно. Я не узнал его. Даже те дворы, которые были знакомы мне «до слез, до прожилок, до детских припухших желез» — они выглядят сегодня совершенно иначе. Все стало другим. Другие люди — с другими лицами, с другим взглядом ходят по улицам. Жизнь меняется. Меня поразило, что знаменитая фраза про детство, «когда деревья были большими» — на самом-то деле не соответсвует действительности. Я-то как раз помню время, «когда деревья были маленькими». Вокруг моей школы № 40 на улице Бубновского росли крохотные пушистые сосенки. Я помню, как жалостливо они выглядели на первой школьной линейке. А сейчас — высоченные разлапистые деревья взмывают ввысь, кажется, они стали выше самой школы.

А вот здание школы, казавшееся большим, необъятным, будто океанский корабль, и я не раз терялся там первоклашкой, путался в длиннющих галереях и переходах, теперь стало маленьким, трогательно беззащитным. Величественная школьная лестница оказалась низенькой. За школой стоит мой дом — я провел в нем детство. Крыльцо, которое я помню высоким, помпезным, теперь кажется крохотным, в несколько покосившихся ступенек. Я поднялся по лестнице на четвертый этаж — лестница показалась узкой и тесной. Постоял у знакомой двери. Здесь жила моя семья. За этой дверью осталось многое из того, что бережет теперь моя память. Хрупкий мир, который уже не вернуть. Но он всегда со мной.

Мне сложно говорить о ностальгии в связи с тем, прошлым Кишиневом, которого уже нет. Это нормально, что меняются времена и меняется лицо города. Вспоминая «тот, прежний город» — я думаю не о строениях и не о мироустройстве, а о людях и отношениях, об ощущениях чего-то широкого и просторного, уверенного и спокойного. Наверное, это наивное ощущение детства и юности — когда кажется, что все самое главное и большое будет впереди.

Но многие люди, которых я встретил в «том, прежнем городе», перешли в мою новую жизнь. Без них мне было бы плохо жить на белом свете. Наверное, это самое главное — что связи не рвутся и что на них держится твой нынешний день. Скажем, с актрисой Светланой Тома я познакомился за кулисами кишиневского дворца «Октомбрие» в начале 80-х. Светлана принимала участие в популярной шоу-программе «Товарищ кино», и ее номер представлял самую, пожалуй, известную, поистине звездную роль актрисы — Раду из фильма «Табор уходит в небо».

Оказалось, мы с Тома были соседями: дом, в котором она жила, находился на моей улице, сразу за моим бывшим детским садом. Это была окраина Кишинева, но, как сейчас выясняется, на той же самой улице жили и кинорежиссер Эмиль Лотяну, и актриса Светлана Крючкова.

Тома оказалась удивительно доброжелательным и в высшей степени интеллигентным человеком. Одна из красивейших актрис бывшего Советского Союза, признанная по опросу журнала «Советский экран» лучшей актрисой года, она жила в скромной 2-комнатной квартирке вместе с дочерью Ирой (Ира оказалась так похожа на Светлану, что при первой с ней встрече, состоявшейся несколько лет спустя после встречи со Светланой, я перепутал маму и дочь). Мы стали общаться, а потом и подружились — и дружим вот уже более 30 лет. Времена изменились — а вот Светлана не изменилась ни на йоту, оставаясь такой же светлой, деликатной, мудрой, красивой. Она снялась у меня в двух картинах — в «Поклоннике» и в «Фонограмме страсти». Ира тоже стала актрисой, она озвучила главные женские роли в моей «Звезде» и в моем же «Волкодаве из города Серых Псов», а совсем недавно сыграла в новом фильме — и причем не одна: в другой небольшой роли появилась дочь Иры (и, стало быть, внучка Светланы) Маша, которую я помню еще грудничком...

Про это мой новый фильм, сделанный в жанре катастрофы, — отдельный разговор, и он тоже связан с Кишиневом. Подростком я увидел в кишиневском кинотеатре «Москова», что на проспекте Молодежи (я очень любил этот кинотеатр и часто ходил туда на киносеансы), фильм Александра Митты «Экипаж». Фильм произвел оглушительное впечатление, я пересматривал его десятки раз. И много лет мечтал сделать что-то в подобном жанре.

С товарищем по клубу кинолюбителей Юрой Бадареу из детских игрушек и конструкторов мы городили какие-то невообразимые макеты самолетов и поездов. Их было удобно снимать во дворе или на балконе, водрузив на перила. Мы соединяли макеты с перспективой города, а потом с удовольствием крушили все эти игршечные вагончики, запечатлевая картины катастроф на пленку, — «почти как в "Экипаже"». Выглядело это наивно и абсолютно не впечатляло. Однако Валерий Чуря и директор клуба кинолюбителей Юлиан Ромашкану относились к нашим детским потугам с уважительностью. Сейчас понимаю: это же огромное везение — встретить на своем пути людей с таким тонким педагогическим талантом, совсем не педагогов по профессии, но настоящих учителей по призванию.

Валерий Чуря, с которым я созвонился не так давно, сказал: «Надо же... мы ведь общались всего пару-тройку лет — а ты запомнил!..» Пару-тройку лет??? - а ведь и вправду, это был относительно небольшой отрезок времени; однако в жизни подростка, оказывается, эта «пара-тройка лет» может быть настоящей эпохой, эрой, так много знаний, умений, опыта приходит к тебе за короткий отрезок времени благодаря умным, талантливым, мудрым людям, которые встретились на пути. У меня до сих пор хранятся любительские пленки с горящими детскими вагончиками на фоне кишиневских панорам. Чуря очень подробно разбирал минусы и плюсы в драматургии и режиссерских решениях «Экипажа» и объяснял, сколь многое нужно постичь, чтобы приблизиться к уровню фильма Митты; мы слушали, открыв рот. Я и помыслить тогда не мог, что годы спустя буду снимать парафраз «Экипажа», а подвигнут меня на это не только продюсеры Леонид Верещагин и Никита Михалков, но и — вот ведь чудо! — режиссер оригинального фильма Александр Митта. Когда я взялся за этот проект, то извлек на свет божий сохранившиеся наброски сценариев, сделанные в пору моей кишиневской жизни. Рукописные страницы сохранились и даже не пожелтели. Одна из идей почти без изменений вошла в зрелищную сцену катастрофы на далеком океанском острове. Удивительные испытываешь ощущения, когда снимаешь эпизод, придуманный и записанный тобою в детстве.

Город моего детства и юности был щедр на замечательные встречи. Здесь я познакомился и до сих пор продолжаю общаться с прекрасной Надеждой Чепрага, чей голос символизирует для меня молдавские напевы. Здесь же впервые встретился с певицей Ксенией Георгиади, приезжавшей в Молдавию на гастроли, — с той поры мы общаемся и дружим; Ксения тоже снялась в моей новой картине в небольшой, но важной роли, которая была написана специально для нее.

С огромной благодарностью и трепетом вспоминаю общение с двумя удивительными певицами: Анастасией Лазарюк и Маргаретой Ивануш. Опять же — удивительное совпадение: Лазарюк жила рядом с моей бабушкой, в соседнем дворе, а Ивануш — в соседнем со мной доме на нижней Рышкановке, куда мы с семьей перебрались, когда я окончил школу.

Перед Ивануш до сих пор испытываю чувство вины: будучи первокурсником факультета журналистики, взялся писать о ней, очарованный ее голосом и талантом, и не справился!.. Помню исписанные груды бумаги на своем рабочем столе — черновики статьи назывались «Голос». Я пытался описать то, что описать невозможно: как раскрывается и взмывает ввысь, будто на крыльях, как распахивается удивительный голос Маргареты. А разве можно описать то, что необходимо слышать, чтобы почувствовать?.. Да и человеческие качества певицы — как о них можно было рассказать? Ивануш была — и остается! — такой светлой, чистой, бесконфликтной личностью, что я по неопытности не смог оформить свои мысли и эмоции по отношению к ней в связный литературный текст. Тогда я впервые осознал, что о хороших, лучезарных людях писать сложнее всего. Может, когда-нибудь все-таки смогу воздать должное таланту Ивануш и напишу про нее достойный материал. Или сниму фильм. Кто знает...

И еще одна встреча, о которой не могу не сказать, хотя она произошла уже в Москев. Я знал эту прекрасную актрису по ее замечательным ролям в молдавских фильмах и в театре «Лучафэрул», а однажды даже столкнулся с ней в одной из программ Молдавского телевидения. Но мы не были знакомы. Прошли годы. Я искал исполнительницу важной роли в фильм «Волкодав из рода Серых Псов». Журналист Юлия Семенова, с которой мы вместе работали в газете «Молодежь Молдавии» в 80-х, дружили много лет, написали сюжет для моего первого фильма «Змеиный источник», вдруг предложила:
- Пригласи Тодорашко!
Признаюсь, с опаской отнесся к этой идее. Казалось, народная артистка Молдавии вряд ли захочет ехать в холодную Москву на пробы — а без проб утверждать актрису на роль не хотелось. Но Тодорашко приехала. Группа влюбилась в нее с первого взгляда. Живая, стремительная, задорная, с удивительным чувством юмора и распахнутым сердцем, Евгения Федотовна очаровала всех. Сразу стало понятно, что на эту роль лучше исполнительницы не найти.

Узнав, что по сюжету ей придется скакать на лошади, Тодорашко отправилась в конную школу и — что вы думаете? — освоила верховую езду! В свои почти 70 лет!.. Эта удивительная женщина стала для меня воплощением молдавского народа — доброжелательная, приветливая, хлебосольная, полная любви и терпения, отзывчивости и человеческого тепла. Очень талантливая и трудолюбивая. Работать с Евгенией Федотовной для меня было настоящим счастьем.

Она приезжала на съемки с непременной котомкой, в которой были фрукты и бутыль молдавского вина.
- Евгения Федотовна, не возьму, я не пью! — в который раз отпирался я.
- Это для здоровья! - категорически заявляла она.
И изобрела «методу»: отдавала «гостинец» моим ассистентам — с тем чтобы они поднесли посылку после ее отъезда.

Съемки «Волкодава» — большой, очень сложной в постановочном смысле картины — стали испытанием для всех. Кто-то исчерпывался. Кто-то ломался, не выдерживал напряжения. Но только не Тодорашко. «Терпи, все сложится», — говорила она, когда мне было особенно трудно. И вправду: все, в конце концов, складывалось, и мы выруливали в нужном направлении.

Каждый праздник, с утра, международный звонок. И — голос Тодорашко. Она стала для меня по-настоящему родным человеком. Когда Евгении Федотовны не стало, я почувствовал, что осиротел. Ее провожали в жаркий июльский день — и со всего света съехались в Кишинев ее ученики, любящие ее люди, которые, как и я, осиротели с ее уходом. Я безумно скучаю о ней — так же, как скучаю по тому, прежнему Кишиневу, зеленому «белому городу», где остались мои детство и юность, городу, в который можно вернуться только в снах...

Я понимаю, что города меняются — как сама жизнь и как все люди. Однако, путешествуя по миру, вижу, что многие места удивительным образом сохраняют свою своеобычность. Отдавая дань новым веяньям, они хранят уникальные черты. Таков Рим — но это всем известно. Таков, скажем, Ричмонд — в нем сохранились постройки полуторавековой давности, отремонтированные внутри, но снаружи имеющие изначальный вид. Таковы столицы и небольшие городки Европы...

Мне хочется чтобы меняясь, Кишинев, все-таки оставался прежним: уютным, зеленым, чистым, доброжелательным. Хочется, чтобы старые дворики берегли свой первозданный вид — притом, чтобы, конечно же, были удобны для жизни новых поколений. Хочется, чтобы так же цвела малина в палисадниках, и липы распространяли вокруг свой дивный пьянящий аромат.

И очень хочется, чтобы Кишинев был городом счастливых людей — местом, куда хочется возвращаться снова и снова. И в мыслях, и в снах, и наяву...

Из книги «Мой Кишинев» (Москва-Кишинев, 2015), при подготовке которой использованы материалы сайта «Мой город Кишинев» oldchisinau.com.

Запись Глава из книги «Мой Кишинев»: Город, в который можно вернуться только в снах… впервые появилась Locals.

Ирина Львовна оставила большое количество записей о довоенном Кишиневе. «Как это свойственно старым людям, люблю город больше таким, каким он был раньше», - сказала она, передав в 2000 году довольно объемистую тетрадь в редакцию «Независимой Молдовы». Публикуем отрывки из ее воспоминаний.

Люди не умели жить без цветов

Кишинев - город моей юности, тихий, спокойный, весь в зелени, много цветов, чистый воздух.

Раннее утро. Первые звуки - цокот лошадиных копыт: ток, ток, ток. В магазины и лавки развозят товары на платформах, запряженных парой лошадей. Платформы идут бесшумно, так как недавно, по распоряжению примэрии, колеса с железными ободьями заменены на шарикоподшипниковые с резиновыми шинами. Видимо, так проявлялась забота о соблюдении тишины, когда часть жителей еще видела утренние сны.

В то время в городе было еще мало фабрик и заводов, и чистый воздух наполнял аромат сирени, акации, липы. Особенно много было акации. Это уж потом ее кто-то невзлюбил, и она попала в немилость.

Летом ароматы становились более сложными. Везде можно было увидеть простые, но такие милые цветы: метеолу, левкой, резеду, дущистый табак, душистый горошек, анютины глазки, львиный зев. Заборы, беседки украшали бархатистые вьюнки, коралловые цветы турецкой фасоли, декоративный виноград. Цветы во дворах выращивались не с целью продажи, но для души, для уюта. Люди не умели жить без цветов.

Как порядок наводили

Дворничихи регулярно убирали улицы. В их распоряжении были хорошие метлы, скребки, совки, тележки на высоких колесах. Зимой, когда выпадал снег, тут же появлялась простая, но удобная "техника" - деревянные угольники, куда впрягалась лошадь. Продвигаясь вперед, это устройство отбрасывало снег по обе стороны, часть его вывозилась за город, а оставшийся дворники укладывали пирамидками к стволам деревьев. Весной этот снег медленно таял, питая корни. За порядком и чистотой улиц и дворов следила городская полиция, причем весьма эффективно, штрафуя нерадивых домовладельцев.

Ночную охрану города несли отряды пешей и конной полиции. Город был хорошо освещен, на пересечении улиц горели электрические фонари. Кроме того, многие домовладельцы выставляли у своих подъездов собственное освещение. С наступлением темноты выходили на дежурство постовые сержанты - городовые. С помощью свистков они "переговаривались" с соседними стражами, в случае надобности звали друг друга на помощь для пресечения непорядка. По городу также разъезжали группами верховые полицейские на красивых, холеных лошадях. С нарушителями не церемонились. У всех были нагайки, гулявшие по спинам воришек и пьяниц.

Пожарные выезжали на лошадях

Лошадьми была также оснащена пожарная команда. Главный "штаб" располагался на Садовой, между улицами Пушкина и Гоголя. Рядом была существующая и поныне водонапорная башня (строил ее Бернардацци) со смотровым балконом, откуда дежурный круглосуточно наблюдал, нет ли где пожара. Выезд конной пожарной команды был очень красив. Мощные ухоженные, лоснящиеся лошади, пожарные в форме с широкими поясами в сверкающих медных касках. По сигналу ворота распахивались и пожарная команда мчалась тушить пожар, возвещая о себе звоном колокола. Позже конные команды были частично заменены автомобильными. Пожаров было много, и не всегда удавалось их быстро тушить из-за нехватки или отсутствия воды.

Бессарабские базары

Помимо Большого базара, расположенного вдоль Александровской (сейчас Штефана чел Маре), между улицами Армянской и Бендерской, еще были меньшие базары, среди которых знаменитый Ильинский, а также на улице Павловской, на Валя Дическу и другие.

Передний край Большого базара выходил непосредственно на Александровскую и представлял собой ряд мелких магазинчиков. А за ними шла бойкая торговля всевозможными продуктами - рыбой, птицей и т.д. Ильинский базар, расположенный в нижней части города, был всегда более дешевым, чем Большой базар. Там стояли в ряд десятки "каруц" с бочками, это крестьяне привозили на продажу собственное вино.

По утрам часто можно было видеть, как на рынок заезжают на извозчиках хозяйки со своими кухарками, чтобы закупить свежие продукты. Иногда с ними ехал и сам хозяин дома. Таких клиентов продавцы встречали с почетом, выкладывая перед ними лучшие товары.

Уличная торговля

Уличная торговля носила иной характер, чем в наше время. Ранним утром крестьяне из пригорода или ближних сел на повозках развозили молоко в бидонах. Некоторые несли небольшие фляги на коромыслах. Все они имели постоянных клиентов.

Немного позже раздавались призывные крики разносчиков, торговавших горячими бубликами, яуртом, овощами, копченой скумбрией, лимонами, апельсинами. Бубликами торговали мальчишки-подростки. У них была плоская корзина, которая держалась на ремне, перекинутом через шею, - на ней возвышалась целая гора душистых соблазнительных бубликов, посыпанных маком, пряностями, - на любой вкус.

Продуктами вразнос торговали в основном олтяне - жители одноименной провинции румынских Карпат.

Они звонко и протяжно кричали: "Lapte iaurtul, iaurgiu, zarzavat". Свои небольшие плоские корзины они несли на коромыслах. Причем не шли, а бежали особым шагом, в такт колебаниям корзин, чуть приседая, как бы пританцовывая. Одеты они были очень чисто, в упрощенный народный костюм: летом - белые брюки и белая рубаха из домотканного полотна, черная шляпа с малыми полями и кожаные постолы, а зимой - брюки из белого сукна, suman - серая или коричневая куртка, обшитая черным шнуром, а также короткие вышитые кожушки и кушмы на головах. Чего только не было в их корзинах! Фарфоровые чашечки, наподобие пиал, с густым йогуртом, творог, сметана, брынза, ягоды, вишня, черешня, клубника, все очень свежее и раннее.

Все в Кишиневе знали старика еврея, обходившего за день полгорода. На согнутых руках он нес две корзины с ручками и через каждые две минуты выкрикивал: "Есть лимоны, есть лимоны, а вот апельсины!". Когда вышел запрет говорить по-русски в общественных местах, он перешел на румынский, выкрикивая громко: "Аlamiie, portocale!" - и тихо по-русски "Есть лимоны, есть лимоны!"

Другой вид торговли - с повозок. Крестьяне привозили колотые дрова в небольших вязанках: "Lemne, avem lemne!". А угольщики кричали: "Ухляу, ухляу", и в покупателях не было недостатка - ведь в каждом доме были духовые утюги и, главное, самовары, для которых нужен был древесный уголь.

С приходом лета крестьяне в плетеных корзинах привозили фрукты. Для зимних заготовок так и закупали - корзинами. А арбузы и дыни - целыми повозками, их сразу сносили в погреба, имевшиеся при каждом доме. Иногда в погреба с зимы закладывали пиленый лед.

Часто на улицах раздавались блеяние овец и коз, птичий гомон, кричали индюки, раздувая красные бороды и сережки, гоготали гуси, крякали утки. Это пешим ходом гнали живой товар на базары. Из домов выходили хозяйки и хозяева и, опытным глазом приметив в стаде понравившееся животное или птицу, указывали на нее погонщикам. У тех был специальный крючок, которым животное быстро ловили за заднюю ногу. Хозяйки определяли, жирна ли курица, взяв ее за лапы вниз головой, и раздували перья, определяя жирность по цвету кожи. На базарах для скота были загоны, для птицы - решетки.

"Экстренный выпуск, экстренный выпуск!"

С утра, а затем во второй половине дня по улицам мчались мальчуганы, выкрикивая названия только что отпечатанных газет. Иногда это еще были и так называемые "экстренные телеграммы" - особые выпуски тех же газетных редакций, освещающие какое-либо сенсационное происшествие в стране или за рубежом. Такие экстренные выпуски моментально расхватывались.

Почти китайская церемония

Самовары были медные, начищенные, сверкающие, иногда серебряные. Каждый самовар стоял на подносе, а под краном - "полоскательница". Поднос был обязателен, так как из поддувала иногда могли упасть на стол раскаленные угольки. Самовар, как короной, был увенчан конфоркой, иногда на нее ставили чайник с заваркой. Но чаще этот чайник стоял рядом на столе, покрытый специальным колпаком из мягкого материала, часто в виде курицы или петуха - чтобы заварка не остывала.

Кипящий сверкающий самовар придавал столовой какой-то особый уют. Через отверстие в крышке шла струйка пара, а главное - все время слышалась песенка. Это было не просто шипение от кипящей воды, а тихое журчание, сопровождавшее чаепитие.

Детям и дамам чай наливался в чашки, а мужчинам - в стаканы с подстаканниками. В серебряное или костяное кольцо вкладывались салфетки - у каждого члена семьи была своя, с вышитой монограммой, иногда с короной, если хозяин дома был титулован.

Налитые хозяйкой чашки с чаем передавались из рук в руки каждому, сидящему за столом, по старшинству, а если при чаепитии присутствовали посторонние взрослые - гостю в первую очередь.

Если кто-то просил вторую чашку чая, то ее передавали хозяйке, сидящей у самовара. Она ее ополаскивала, сливая воду в полоскательницу, и снова наполняла чаем.

По окончании чаепития с разрешения хозяйки дома все вставали, благодарили, мужчины подходили и целовали ей ручку, а дети целовали руку родителям.

Всерумынская выставка

Одно из самых первых моих впечатлений о городе связано с большой всерумынской выставкой, которая была организована в 1925 году. Выставка занимала большую территорию по ул.Садовой (Матеевича) и занимала здания бывшего Sfatul Tarii, Scoala normala на ул. Ренийской (Пирогова), а также большую часть парка, который сейчас носит название Valea Morilor.

Все было очень красиво оформлено. За зданием Sfatul Tarii построили каскад с лестницами по обе стороны и кустами роз, спускавшимися к самой воде. Со всех уездов Румынии привезли множество экспонатов. Очень широко было представлено сельское хозяйство. Везде - горы плодов и овощей, цветы, элитный скот, красивейшие куры разных пород, голуби, выращенные любителем - бароном Гейкингом. Многое можно было купить. Всевозможные развлечения и аттракционы усиливали ощущение праздника.

История одной женской гимназии

До окончательного переезда в Кишинев я жила в Комрате, где училась сначала в начальной школе, а потом в гимназии, тогда недавно организованной благодаря стараниям энтузиаста Максима Колибабы - сына священника, человека образованного и энергичного. В Комрате уже существовала мужская гимназия, и М.Колибаба решил во что бы то ни стало организовать женскую. Но где взять деньги?

В то время в Комрате жил богатый человек - Георгий Цанко-Кильчик. На главной улице ему принадлежали красивый особняк, а рядом - большой амбар для зерна. Это было добротное каменное сооружение. Его-то и присмотрел М.Колибаба. Поскольку денег на покупку здания у него не было, он пошел на хитрость и заключил с Г.Цанко-Кильчиком пари. Он заявил, что сам, вручную, за две недели выкосит на его 10-гектарном поле овес и уложит его в копны. Если он успешно выполнит эту работу, то получит 86 тысяч рублей, а нет - отдаст богачу свою личную усадьбу.

Он выиграл, закончив работу досрочно - за 11 дней. Вот так было получено здание для будущей женской гимназии. Надстроили второй этаж. Примэрия закупила все оборудование, и вскоре начались занятия. Я посещала эту гимназию целый год. Это дало мне возможность, уже в Кишиневе, продолжить учебу в гимназии княгини Дадиани.

Гимназисты и гимназисточки

В Кишиневе было много учебных заведений: различные профессиональные училища, гимназии. В начале в основном все они были частными, позже появились государственные. В последних преподавание велось в основном на румынском языке, а в частных - и на русском, французском, немецком.

Частные учебные заведения давали хорошее образование, но их дипломы не считались действительными. Для поступления в высшее учебное заведение требовалось легализовать такой диплом путем сдачи дополнительных экзаменов.

В мое время в городе работали женские государственные гимназии Principesa Dadiani, Regina Maria, Liceul Eparhial, а среди частных была известна гимназия Jeanne D"Arc. Мужскими были лицеи B.Hajdeu, М.Eminescu, А.Donici, а также Liceul comercial, Liceul real.

Учащихся обязывали носить форменную одежду - у каждого учебного заведения была своя. На рукав нашивался номер, присваемый при поступлении, и эмблема, на головном уборе красовалась кокарда. В женских гимназиях со временем ввели летнюю форму, в моей - это была синяя плессированная юбка (позже юбка-панталоны), кремовая блузка с синим галстуком и соломенная шляпка. После зимней, черного цвета, формы нам очень нравился этот наряд.

Существовало высшее духовное образование. А из светских высших учебных заведений был только агрономический факультет Ясского университета, переведенный в Кишинев в полном составе в 1934 году.

Катание на коньках

Каждой зимой в городе работало не менее трех катков, все - платные. Для детей заливали каток в городском саду, для взрослых - на ул. Ренийской, на так называемом циклодроме между улицами Пушкина и Гоголя. Другой каток был на Немецкой площади (стадион "Динамо"). Можно было взять коньки на прокат, перекусить в буфете, в гардеробе оставить пальто. Играла музыка, до позднего вечера каток освещался калильными лампами.

Ходили кататься на коньках и за город - на пруд Де Карьер (парк Роз) или на пруд Иванкова. Иногда кампаниями отправлялись за город в сторону Гидигича.

В то время река Бык широко разливалась по лугу. Когда вода замерзала, можно было кататься. Мы уходили за 2-3 км и, если дул попутный ветер, расстегивали пальто, разводили полы руками так, чтобы получился "парус" и мчались по направлению к городу быстро и легко, без всяких усилий. Конечно, лед мог треснуть, и тогда нога проваливалась в тину. Но это не смущало, при первой же возможности такая вылазка повторялась.

Состоятельная молодежь каталась по склонам на лыжах и даже на бобслеях, но это далеко не каждому было по карману. Другое дело - салазки, на них катались все. А детвора на Малой Малине умудрялась спускаться с холма даже на большой сковороде с ручкой, вынесенной из кухни тайком от матери.

На пляже

Со временем в городе начали появляться пляжи. В начале был обустроен пляж на пруде Иванкова, а затем, в конце 30-х годов бывший примар города Бивол соорудил за железной дорогой настоящий плавательный бассейн с пляжем - так называемый штранд.

Вода подавалась с большой глубины и все время менялась. Берега были засыпаны песком, оборудованы кабины-раздевалки, работал буфет. Весь Кишинев был там.

Особенно любила этот штранд молодежь. Но, случалось, и тонули, так как часть бассейна была глубокой. Помню один случай: студент-спортсмен Д.Иванцес заключил пари, что простоит час под сильной струей воды, которая постоянно била, снабжая бассейн. Он выиграл пари, но через несколько дней умер от сильнейшей ангины, вызванной переохлаждением.

Штранд Бивола сохранился до наших дней.

Балы милосердия

Во все времена люди понимали, что помимо государства кто-то еще обязан помогать тем, кто обделен судьбой, кому живется так тяжело, что порой и выжить невозможно. Государство занималось этими вопросами, но денег, как и в наше время, не хватало.

В больших объемах эту заботу брали на себя иногда временно, иногда постоянно обеспеченные жители города. Иные делали добрые дела по зову сердца, из религиозных побуждений, по доброте, а других обязывало их положение в обществе.

В городе были созданы благотворительные комитеты, которые возглавляли чаще всего деятельные, энергичные женщины: Гонота, Пеливан, Кенигшац и другие. Дамы-патронессы контролировали средства, следили за их использованием. Они привлекали к работе молодежь - студентов или гимназистов старших классов.

Для сбора средств устраивались благотворительные балы. В праздничные дни по улицам ходили молодые пары с кассами ("кружками"). Они предлагали прохожим красивые розетки, которые прикреплялись на лацканы или отвороты. За эти значки в кассу каждый отпускал, сколько мог и хотел. Комитет подводил итоги и распределял деньги в детские приюты, богадельни, а также среди частных нуждающихся лиц.

Состоятельные люди проявляли себя в благотворительности согласно своим душевным потребностям и материальному положению. Одни строили церкви - например, Чуфля, Рышкан. Другие организовывали богадельни, приюты, бесплатные столовые и даже ночлежки, где можно было найти на время кров и еду.

Офицер Ковальджи

Особую память о себе оставил некий блестящий офицер Ковальджи. Однажды, вернувшись домой поздно ночью, он нашел у порога замерзающую старушку. Взял ее в дом, отогрел, накормил, да так и оставил у себя. Почему это событие так резко повлияло на него - останется загадкой.

Но с той поры он вышел в отставку и зажил совсем другой жизнью. Его знакомые - бездетная пара - завещали ему свой дом неподалеку от Вознесенской церкви. Здесь он и основал богадельню для одиноких, никому не нужных старых женщин. К тому времени сам он стал священником. На своей повозке-одноконке он объезжал близлежащие села, и крестьяне жертвовали для его заведения муку, крупу, другие продукты.

Когда священник Ковальджи умер, за его гробом шли, ковыляя, поддерживая друг друга, сотни старых одиноких людей.

Другой священник по фамилии Гума основал около базара (там сейчас находится химчистка) столовую, где бесплатно кормил сотни бедняков.

При церкви Александра Невского (находилась на шоссе Хынчешть, ныне восстанавливается) была богадельня для женщин и мужчин. Здесь же нашли приют и несколько бывших офицеров Белой Армии, бежавших из России.

Дар Шаляпина

Много приютов создавалось для детей-сирот. Федор Иванович Шаляпин, приезжавший в Кишинев, однажды весь доход со своего концерта пожертвовал приюту для мальчиков, находившемуся на Буюканском спуске.

Иногда помощь оказывалась и неимущим студентам. Для них организовывали бесплатное питание.

В некоторых случаях комитеты проводили сбор средств по подписным листам. Для начала обращались к самым богатым и щедрым. Крупные суммы, проставленные ими, стимулировали остальных. Члены комитетов, а также студенты, хорошенькие студентки и гимназистки обходили дома и обычно успешно завершали свою миссию.

Забота о бедных

Многие врачи - доктора Деревенко, Квятковская, Лебедев лечили бедных людей бесплатно. В то время поликлиник не существовало, врачи занимались частной практикой по лицензиям.

В престольные праздники существовал обычай готовить еду и для бедных. На Пасху в большую плетеную корзину укладывали на белые полотенца куличи, крашеные яйца, котлеты или жаркое, другие яства. Кто-нибудь из взрослых, обязательно в сопровождении одного-двух детей, отправлялись в богадельню. Иногда несли с собой и кое-что из одежды.

Мы всегда ходили с этими подношениями в богадельню при Александро-Невском храме. Я думаю, что детей брали с собой для того, чтобы приучать их к доброте и любви к ближним.

Кишиневский транспорт

В Кишиневе главным видом транспорта был трамвай, и действовал он тогда четко, бесперебойно, хотя существовали и конные извозчики, а также небольшое количество такси, частные автомобили и экипажи. Курсировали и пригородные автобусы. Действовали четыре трамвайные линии: по Александровской — от Госпитальной до железнодорожного вокзала; по улице Пушкина; по Армянской, до центрального кладбища; по Николаевской (ныне Колумна) — от Скулянки до вокзала. Трамвайное хозяйство принадлежало бельгийской концепции, во главе его был директор Павел Францевич де Стерег. Он же являлся и бельгийским консулом. В Кишиневе в те времена были также французское, шведское, польское, немецкое и другие консульства. Семейство Павла де Стерег жило при трамвайном депо. Его русская жена славилась гостеприимством и любила организовывать щедрые приемы. Вице-директор Ван Езден был тоже бельгиец, но инженерный состав и специалисты набирались исключительно из местного населения. Этот вид транспорта действовал четко, бесперебойно, а кроме того, был экономичен и никакого урона природе и людям не наносил. Во время праздников, особенно на пасхальной неделе, когда все устремлялись на кладбище, к трамвайным вагонам присоединяли открытые платформы с сиденьями, так называемые «прицепки».

В городе было также много конного транспорта. Обычно предприниматели держали конюшни с лошадьми и всем необходимым, откупая право у примэрии. Хозяин обеспечивал извозчика формой с нагрудным номером. Люди расплачивались за проезд по договоренности, в зависимости от расстояния, длительности поездки и состояния дороги. Были в городе места, где грязь не просыхала и летом, туда извозчики либо отказывались везти, либо требовали больших денег.

В разных местах города для лошадей были устроены водопои (платные). На определенных улицах были стоянки для извозчиков, главная — на ул. Пушкина. От нечего делать свободные извозчики сочно переругивались, это был своего рода неподражаемый фольклор.

Летом использовались экипажи, фаэтоны с поднимающимся верхом для защиты от дождя, от солнца. В последние годы все экипажи были на колесах с резиновыми шинами, они не производили такого шума, как железные ободья. Каждый экипаж имел свой номер и два фонаря для ночных поездок. Летом извозчики были одеты в легкие синие армяки, фуражки и сапоги, зимой — в синие, стеганые на вате или шерсти армяки, кэчулы. Экипаж был рассчитан на троих пассажиров — заднее сидение для двух и откидное сидение для одного. Зимой полагалась теплая полость для ног. Одноконные упряжки были с дугой и колокольчиком. На глазах у лошадей были шоры, чтобы не пугались проезжавших автомобилей. Если летом извозчик не представлял собой ничего примечательного, то с первым снегом все преображалось. Выезд становился красивым. Легкие сани, иногда красиво расписанные, лошади, покрытые яркими сетками с бахромой и бубенчиками по краям... На таком извозчике хотелось прокатиться по городу даже без особой цели.

Легенда Костюженской больницы

Ездили целыми компаниями кататься за город, часто по Костюженскому шоссе, где было много уютных ресторанчиков. Неподалеку от теперешних Костюжен располагалось помещичье имение. К сожалению, я не запомнила фамилии его хозяина. Но мне известно, что у этого помещика были сыновья Костя и Женя. Они учились в Кишиневе, а каникулы проводили дома. Приближалось Рождество, и за детьми послали кучера с санной упряжкой. Легкие сани, красочно расписанные с бубенчиками по краям, с теплой полостью для ног мчались уже домой с детьми, но тут разыгралась вьюга. Путники сбились с дороги, неожиданно на них напала волчья стая, лошади обезумели, а глубокий снег не давал им возможности уйти от хищников. Никто не спасся. Когда о гибели детей узнали родители, мать сошла с ума и погибла. Отец в память о любимых жене и сыновьях построил больницу для душевнобольных. Он оборудовал ее по последнему слову медицины той поры и назвал «Костя. Женя». Со временем это название и превратилось в одно слово Костюжены.

Из книги «Мой Кишинев» (Москва-Кишинев, 2015), при подготовке которой использованы материалы сайта «Мой город Кишинев» oldchisinau.com.

Запись Воспоминания Ирины Кантакузиной о Кишиневе 30-х годов ХХ века впервые появилась Locals.

Старая Табакария! А в конце той коротенькой улочки – "Штранд Бивол", он же водный бассейн "Локомотив"*, с утра до полуночи полный смеха, музыки, гула танцплощадки! И – каким это образом? – унаследовавший наш домашний адрес, в мое время белилами довоенной еще поры по-нерусски намалеванный у нас над калиткой, буква в буквочку – Tabacaria Veche 23!

Да, именно на этой кишиневской окраине и на этой, с позволения сказать, улице, и в халупе под именно этим номером я рос и записывал свои первые вирши, из которых что-то (с упоминанием Ленина и Сталина) и неким казусным образом, было напечатано в "Юном ленинце". Соавтором стишка почему-то оказался друг мой Валерка Гажа, что, по правде сказать, мне тайно делало честь... Сочинял он куда красивей меня, до сих пор не забылась очаровательная (о Северянине мы тогда и не слышали) строчка из стихотворения этого ныне известного кинорежиссера Валериу Гажиу о недавнем тогда пуске (в октябре 1949 г.) нового вида городского транспорта: "Троллейбус комфортабельный идет".

(Из письма редактору кишиневского журнала "Кодры" Ю. Грекову. Акко, сентябрь 2004 г.)

* * *
В Каушаны, где я за полгода до Второй мировой родился, мы вернулись с Урала в 45-м, родители – с тремя-четырьмя котомками и узлами за спиной и в руках, я – с нетающей по сей день картиной в глазах, групповым портретом возлежащих и "ищущих" длинновласых русых дев на перинах, видение, переносимое на всякую воздушную перспективу и столь совпавшее, спустя многие лета, с нежнейшей антиэстетикой Артюра Рембо:

Он видит, как дрожат их черные ресницы
И как, потрескивая в сумрачной тиши,
От нежных пальцев их, в которых ток струится,
Под царственным ногтем покорно гибнут вши.

(Перевод M. Кудинова)

Что ж, Златоуст-город, похоже, Вторая мировая не слишком мылом баловала.

Но весной 46-го другое видение взошло предо мной: солнечно-златовласая голова девочки, чьего имени я не помню, но помню долгий день, когда мы с ней, взобравшись по глиняному скату и свесив ноги с обрывистого "фасада" погреба во дворе, сидим рядышком, как жених и невеста, и до первой звезды (а где родители были?) горланим, как сейчас это вижу, на весь, должно быть, райцентр песенку, мной привезенную тоже с Урала, спев в тот день ее раз, может, триста, без перерывов и не понимая – чем именно, но чувствуя, что песенка – неприличная и запретная.

Сидели мы на крыше,
а может быть и выше,
а может быть на самой на трубе,
и ты мне говорила,
что крепко полюбила,
зачем же ты мне шарики крутила?

В начале семидесятых эта девочка – чья-то жена и мать семейства – оказалась соседкой моей кишиневской тети Шлимы, у которой я с недельку гостил, но предложение, мне через тетку переданное, "хотя бы посмотреть друг на друга" и – повторно – "хотя бы возле забора" я с не понятной мне самому злобой отверг.

Тем же летом 46-го я с большой неохотой побрёл за отцом, когда он как-то сманил меня с небес солнечных и спросил: "Льовочке, ты хочешь мит мир пойэхать ыф Кишыньов? И мы там будим спать у дядя Арл, а мой сестра Сурка – жена у него, и она нас хорошо накормит, а он вобшэ хороший человек, а столер, ну, делает кровати, шофэс, бенклэх, тумбэчкис и вус ди вылст…

Не помню, чем мы добирались, полагаю – поездом, но задним числом знаю, что вокзала (в войну разбомбленного) определенно не было, пленные немцы строили его потом еще несколько лет. Не было там и пешеходного моста через железную дорогу (возведенного году в 54-м) – только обычный шлагбаумный переезд, который мы с отцом, озираясь по сторонам, перешли, и он тут же стал искать глазами, у кого бы осведомиться, а мне объяснил:

– Мине дали один адрес, где можно снимать квартира, я хочу, чтобы ты пошел ыф школа ыф Кишиньов, а ни ыф том деревня. Вот там сидит один старый иврей, может быть, что он знает.

Улица была обжита и заставлена старыми саманными кэсуцами только с левой стороны дороги за переездом, оставшимся у нас за спиной, – щебенка, вся в свежих лошадиных яблоках, тянулась к дальним, сплошняком зеленым холмам без позднейших труб и построек – и только прямо по направлению взгляда повисала в той зелени белая пауза, проплешина с высоченным тополем, одиноким и полуреальным, как на картине Дали лет через тридцать. В ближней перспективе, минутах, может в десяти и без спешки, дорога огибала справа какой-то деревянный синий портал с расположившейся на самом верху огроменной лодкой или, пожалуй, катером, тоже синим-пресиним. Там, на водном бассейне "Локомотив" – "Штранд Бивол" называли его еще по-довоенному, – я, учась плавать, утону через пару лет, просто тихо улягусь на дно, а Мишка Данилов – углядев с берега – чудом, в мощных несколько взмахов подоспеет и добудет, вытащит меня к жизни**.

* * *

– Шулэм алэхм, зэйдэ, – поздоровкался отец и поинтересовался: ир войнт ду?

– Йо, ингелэ, – отвечал ему старец, – да, мальчик, я здесь живу.

Отец на "мальчика" не обиделся, наоборот, что-то благолепное просияло в лице его, и он с неслыханной для него лаской в басистом голосе вопросил, а не улица ли это Старая Табакария 140?

– Аводэ, – улыбнулся старик в раввинскую белую бороду, – да, именно 140, потому что есть Табакария 138, и Табакария 139, и Табакария 141… – стайч, а какой номер дома вам как раз нужен?

– Драй ын цвонцик.

– Зэнт ир такэ гекимен! – порадовался за нас старец. – Точно по адресу. И шо вы тут шукаете?

– Говорят, мэ кен ду дингэн а дире – квартиру снять. Так мне нужен хозяин, поговорить.

– Говорите.

– Нэйн, мне нужен таки хозяин, поговорить про квартиру снять.

– Ну-ну, говорите! Зуг шойн, ингеле! Хозяин – это я, их бин дер балэбус.

– Нэйн, зэйдэ, вы, дедуля, не можете это быть. Хозяин, мне сказали, ыз а гой. А настойаший гой, зан нумэн ыз, – отец достал из часового кармашка и расправил бумажку, – тоист этова гойа, хозяина этова зовут Гицэ Смирнов.

– Ну вуже вылт ир? – чего ж вы хотите, – их бын дер гой, я и есть тот гой Гице Смирнов, круча мыте!

– Ша, здес рыбьонык…

– Зайт мойхл… Звиняйте… Хай, бэець, вэ арэт каса…

Но впоследствии оказалось, что Гицэ Смирнов, позвавший нас на своем румынском посмотреть жилье, ни валахом и ни другим каким аборигеном здесь не был, а был он Георгием Смирновым, русским солдатом, застрявшим тут было на всю свою жизнь у юной красавицы Анны с-под Орхея, возвращаясь в 1918-м с австрийского фронта. Но я, прожив там восемь лет, никогда его, ни разу разговаривающим по-русски не слышал. Не считая, впрочем, тех всесветно употребительных нескольких матюгов, которыми он иногда всё же пользовался, чаще – избивая состарившуюся свою и опять вон вдрызг наклюкавшуюся Анну, и почему-то всегда перед нашими окнами. Хотя что ж "почему-то"? Напротив наших окошек, выходящих во двор, стоял несколько от подобного употребления отклонившийся палисадник, к которому старик и прислонял свою басарабянку, синими и красными оттенками затушевывая последние на ней следы былой красоты.

К этому же палисаднику подводил, бывало, свою кралю Олю и сосед по хате (саманной, длинной, на три – одна за другой – следовавшие "квартиры") дядя Сережа – здоровенный русский мужик из офицеров, тоже, по-видимому, застрявший здесь по пути уже из германской кампании 1941–45 гг. Ольга, в отличие от Анны, кричавшей при расправах истошно, но при том на манер, подцепленный у цыган, театрально, как бы, по Брехту, самоотчуждаясь и играя избиваемую женщину, – Ольга, не приобретя еще такого долгожизненного опыта сценического мастерства и всей славянской своей – а не романский у Анны – генетикой ощущая душу свою и плоть повинными в более горьком, чем ежели б набухаться, прегрешении, – Ольга лишь изредка, словно предсмертно, встанывала, а уж подобающее сцене звуковое оформление осуществляли два ужасающих кулачища двухметрового мужичищи, то и дело попадающие мимо двояще-троящейся в пьяных глазах цели по вибрирующим штакетинам.

От наших с амбразуру оконцев до заборчика напротив было метра два с половиной, это был, собственно, узкий проход от ворот во двор: огромное же подворье с подсобными (сараи, конюшня, овчарня, курятник и в самом дальнем углу для людей) службами, с забурьяненной посередине пустошью с полфутбольное поле (футбольное полполя? ты, читатель, давай подмогай, ты думаешь автору сколько за развлечь тебя, лежня, начислят?).

На третье или четвертое лето у Шмила, даром что в молодости подпольного и много битого румынского комсомольца, вдруг пробудилась еврейская, по разным там солженицынам, страсть к обогащению, и как-то, кушая а суп- фасоль, он медленно вытянул изо рта ложку и воскликнул, как тот матрос на мачте Колумба: "Земля!" И потом всей семьей, да что там – всей бессарабской, наезжавшей в столицу мишпухой – мы месяца полтора высапывали бурьян, высаживали – лет за двадцать до Никиты Хрущева, но с тем же успехом – кукурузу: земля оказалась солончаком, и выросшие уроды не только початков не дали, но даже стебли их отказывались жевать купленные – вторая затея! – два барана, настоящих, здамыте, гурмана. Мимо этих рахитов, с виду кормящихся врозь на привязях по обе стороны оставленной, чуть не сказал прорубленной, в зарослях долгой тропинке к нужнику, Ольга опасливо пробиралась туда и обратно, как между парой мифических чудищ, зачаровывая их уже издали: "Ове-ечушки вы мои, бе-едненькие...". А поскольку наша "квартира", если считать от входной калитки, была в этом длиннющем, поди, некогда амбаре последней, то ее умиротворяющий бархатный голос и такое сладостно-тягучее русское произношение нежили слух мой, долетая в отворенное всем бабочкам, стрекозам и оводам, налетающим из конюшни, окно.

Как можно было бить такую женщину?

– Ер хот кейн харц ништ – у него нет сердца, – говорил отец, отворачиваясь от безобразной сцены, разыгрывавшейся у нас на глазах ближе, чем если бы из первого ряда в русском драмтеатре им. Чехова, куда нас водили всем классом и где я впервые услышал фамилию Гоголь и имя Вий и был очарованно потрясен и напуган летающей под потолком панночкой.
Но в сценах на фоне штакетника – хоть с Гицей и патетической Анной, хоть с Сергеем и взлетающей Ольгой – очарования не было, а была мерзость будущих киноразборок и душераздирающих многосеров. Вот и папа в какой-то недобрый час сего жанра не вынес:

– Пушэт а бандит эпэс, я иду иму махн а замечание.

– Шмил, миш зэх ништ, – благоразумно отозвалась мама.
Но он уже снял домашние тапки и напяливал, не зашнуровывая, ди шкробэс.

Считалось, что Сергей, откровенно презиравший и хозяина (хоть и в прошлом, но "солдатню неумытую"), и жильцов соседних дворов, и всю вокруг "лохоманскую" махалу, – считалось, что Шмила он уважает: отец время от времени давал ему, условно "взаймы", на бутылку, при этом, впрочем, предупреждая: "Ты же нажлёкаися и опять начинаиш ыз Оля..."
Отец вышел, мама вернулась к печке, а я продолжил чем-то с ложечки кормить Сеньчика, умершего, о Господи, в 98-м году замечательного композитора...

Выбежали мы с мамой на жуткие Шмилевы крики.

Из-под огромного на земле тела соседа его почти не было видно. Что-то орущее трепыхалось там, махало в воздухе то одной то другой конечностью, а на мой страшный оклик "па-апа..!" неожиданно членораздельно и даже тоном хладнокровного приказания произнесло: "Ди лопэтэ!"

– Шмил! Шмил! – в беспомощном ужасе заметалась мама. Ольга, все еще прислоненная в той же позе к палисаднику, смотрела возвращающимся в сознание взглядом и с трудом, от необычности зрелища, пыталась в нем что-то понять.

– Рухл, ди лопэтэ... – еще более внятным тоном распорядился из-под словно решившего передохнуть и пьяно матерящегося на нем соседа.

Отдохнем, читатель, и мы. И вспомним, пока пролетел тихий ангел, старую советскую киноминиатюру то ли грузинского, то ли армянского производства. Два соседа – один огромный, другой малюсенький такой, чего-то буйно не поделили и большой опрокидывает его на землю и уже заносит полпудовый кулак над ним, но слышит, как тот ему что-то вдруг шепчет. От неожиданности рука замирает в воздухе, и в тишине слышен шепот поверженного: "сын смотрит". Громила оглядывается и видит: большеглазый мальчик стоит в сторонке... И тогда он, вместе с зажатым в его мертвом объятье соседом, переворачивается на спину и уже снизу начинает вопить: "Не бей! Не бей! Пощади меня...".

Гениальная эта сценка явно не заимствована из описанной мною табакарийской. Ничего подобного, а? Двухметровый стодвадцатикилограммовый гвард накрыл моего отца и пытается кулачищами достать его, по малости своей недосягаемого, под собой, а тот, уже снова истошно заголосив, надрывается:

– Ди лопэтэ! Ди лопэтэ! Ди...

Ольга первая догадывается, подбегает и отшвыривает подальше от – если так можно сказать – сцепившихся большую, кем-то брошенную здесь раньше, лопату. Которой, заметь ее Серега, он мог бы вполне достать под собой папеньку моего по кумполу...

* * *

Эх, почему я не скульптор! Или хоть пластилин мять бы с толком умел. Бросил бы эту я писанину, вылепил двор бы тот на отчалившей в вечность планете (да еще 10-ю школу с фигурками Шурки Крыштула, Павлика Осмольца, братьев Бейлиных; также: холм с лицом Оли Свидерской по дороге из Чечулен в монастырь Хынку – всесоюзную здравницу "Кодры" – в ту одинокую мою осень после нашего с ней лета в пропахших шалфеем и мятой Мунчештах; также: всю – единственную из трех-четырех моих – родину: бессарабское детство и первый звон юности, и горький вкус ранней молодости. Я бы отдельной выставкой вам представил "Штранд Бивол": Strand (знаю теперь) – это "пляж" по-немецки, а Bivol – довоенный, точней, досоветский владелец бассейна, самого на ту пору в Европе большого, говорили, водного бассейна под открытым небом.

Почти сразу после войны перед фасадом этого бассейна "Локомотив" на потресканной старой бетонной площадке торчала уже к году, примерно, сорок седьмому осыпающаяся побелкой статуя Ленина, вокруг которой я в редкий летний день не совершал нескольких сотен кругов на самокате. Во всем нашем "спальном", как сказали бы теперь, а тогда – "вымиральном" от голода районе Табакария ни малейшего, кроме того под Лениным, асфальтированного лоскутка земли не было.

Вот на этой табакарийской махале, в этом дворе, в одной из лачуг его я провел свое детство, целыми днями и до полуночей, пока танцы на бассейне не закончатся, слушал музыку всех времен, наречий и жанров, нещадно страдал до утра, влюбляясь то в Лилю Вертейко в 49-м, то в Надю Мельникову – еще до Лили, а уж после – в матерщинницу Нельку Катникову и оторву Нельку Воробьеву в 50-м, в Раю Герман – уже классе в седьмом, там же "дебютировал в литературе", в "Юном ленинце", по совету Риты Слуцкой, литконсультантши…

И там же – рос мой младший братишка, там родилась сестра моя Сима, виолончелистка… Старая Табакария, позже – уже без нас там – переименованная – в Бассейную, а ныне – как видно из рекламы "Фламинго" – снова в Тэбэкэрие Bеке, с тем узурпированным, но всё же нетленным номером 23. <…>

***

Белые долины
Белые долины, серый свод небес,
Грустные картины, обнаженный лес.
Солнышка не видно, спряталось оно.
Ребятне обидно что уже темно.
В доме воздух душный жжет глаза до слез.
За стеной в конюшне лошадь ест овёс.

При очевидной заемности словаря, поэтики и всего антуража, этот стишок – второй из детских проб, застрявших по сей день в памяти, – большие других воспроизводит во мне давнее ощущение потусторонности, внешности относительно меня округлого мира, а в нем – пребывания в самом себе, вот-вот, внутри себя.

В первой строфе слышатся, конечно же, Пушкин и Иван Суриков; во второй – Некрасов, в третьей, в первых двух строчках, интонационно, – что-то уже советское, в духе «Землянки» (хотя в «Родной речи» Суркова тогда еще вряд ли помещали, разве что по громкоговорителю над бассейном «Локомотив» пели); две заключительные строки – поэтически – полностью, полагаю, мои, Есенина я прочту только лет через семь-восемь, в других краях и уже «молодым поэтом».

Кишинев – он, известно же, город южный, а порой и огненно-жаркий, но зимы – зима, пожалуй, сорок девятого – прямо лютые бывали: папоротники на окнах саманного съемного жилья нашего во всю ширь и высоту внутреннего стекла толстым рельефом к утру нарастали. Частые – и под сорок распаляя меня – ангины позволяли наслаждаться, оставшись один на один с огромной, точь-в-точь ростовский театр-трактор из позднейшего 62-го, самостройной (в четыре руки – папы и дяди Гедальи), с выпирающей боком печью, – один на один с находящей сразу же меня во мне живописью и поэзией в «Родной речи». «Не ветер гуляет над бором, не с гор побежали ручьи, мороз-воевода дозором обходит владенья свои. Глядит, хорошо ли метели лесные следы замели, и нет ли где трещины-щели, и нет ли где голой земли. Идет, по деревьям шагает…» – и так до конца, к которому у декламатора на семейной «симхе» на «первый май» или «октябрски» глаза уже полны слез – от видения снежного русского леса, от не то что укачивающей, а до обморока заморочить могущей волны ритма, от звонко-серебряного русского слова в саманном, соломой стен пованивающем тесном пространстве… «Родная речь». Родная, родная… (Ну вот, опять слезы, или это на пересохших от монитора глазах...).

Родная, царски поднесенная моей жизни Пушкиным и Верой Павловной, старенькой учительницей с белыми, плотно округлившими головку, волосами. Живет ли еще на свете хоть один человек, вспомнивший вдруг Веру Павловну, аккуратную, тихую, попросившую не наказывать нас за украденные несколько чурок из поленницы слева от ее двери в маленький флигелек на школьном дворе справа, как войдешь, от калитки. Классы «отапливались» дровами. Как же мы мерзли! Но изразцы – от полу до высоченных (или только казалось пацанчику?) потолков. А эта отдающая не гулом над пустотой, а в третьей где-то октаве ксилофонная лестница с выштампованным на каждой ступеньке тиснением в клеточку или ромбиком и непонятной печаткой – фирмы, должно быть, что-нибудь вроде бельгийской, какую я еще раз – еще один в жизни раз – где-то когда-то, не помню, торопясь куда-то, увидел.<…>

Лев БЕРИНСКИЙ, Акко

* Комплекс "Локомотив" состоял из трёх бассейнов: общего пользования (его размеры примерно 120х100 метров, но он не прямоугольный и не квадратный). Это бассейн с переменной глубиной от 50 (75) см и до примерно 2м (максимум 2,5 м). Бассейн, который ближе к общественному, имеет размеры 50х15м, с переменой глубиной от 1,3 м до 5 (6)м. Со стороны глубокой части располагалась вышка для прыжков в воду. Бассейн был многоцелевой – и для плавания годился, и для прыжков.
Рядом с ним находится бассейн размерами 50х10м, с глубиной около 2м (возможно, 2,5м) по всей длине – этот был пригоден для плавания и для тренировок по водному поло. (Из Интернета).

По воспоминаниям Анатолия Мусчеляну (Anatolie Musceleanu "Capul lui Stalin"), переведённым с румынского Львом Беринским, владелец бассейна Николай Бивол был в 1940-м арестован советскими властями, после пяти месяцев доследований освобожден из кишиневской тюрьмы. В начале войны эвакуирован в Узбекистан, где умер на хозяйственных работах в окрестностях Ташкента. Ограждение разворовали, зато установили перед пляжем статую Сталина, с началом войны она была взорвана.

** Недавно выяснил случайно, что я был не первый будущий пиит, едва не расставшийся в юности с жизнью в буркутных водах «штранда Бивол»: в стихотворении "Carusel" Джордже Менюк пишет: "Întâia senzaţie de înot şi întâia probă de înec la ştrandul Bivol" – "первый мой опыт плавать и тонуть на штранде Бивол" ("Карусель", 1986 г.). Л. Б.

Источник

Запись Старая Табакария впервые появилась Locals.