Настоящее имя Моисей Наумович Калик. Родился в 1927 г. в Архангельске. Учился на режиссерском факультете ВГИКа, но в 1951 году вместе с другими студентами был арестован и обвинен в антисоветской террористической пропаганде и приговорен к двадцати годам исправительно-трудовых лагерей. Прошел несколько тюрем и лагерей, был освобожден и реабилитирован в 1954, восстановлен на третьем курсе института, окончил его в 1958.

Свою творческую деятельность начал на киностудии «Молдова-филм» с совместной работой с Б. Рыцаревым и О. Улицкой над фильмом «Атаман Кодр», 1958. Затем последовали самостоятельные картины: «Колыбельная», 1960 - за которую режиссер получил Диплом почета Международного кинофестиваля в Локарно. Всего на киностудии «Молдова-филм» режиссер поставил 4 художественных фильма: «Атаман кодр» в 1958 совместно с Б. Рыцаревым и О. Улицкой; «Колыбельная», 1960; «Человек идет за солнцем», 1961 - сценарий в соавторстве с В. Гаджиу; и «Любить», 1968.

Я учился на третьем курсе, когда Арам Ильич [Хачатурян - Н.П.] посоветовал мне предложить в издательство «Советский композитор» только что написанный вокальный цикл на стихи средневековых японских поэтов. Я отнес его в издательство. К моему изумлению, цикл был принят и через некоторое время опубликован. А на четвертом курсе к нам в институт пришли ребята из ВГИКа — Эльдар Шенгелая, Михаил Калик и Эдик Абалов. Они снимали курсовую работу, картину по заказу Общества спасения на водах. Комедию «Спасите утопающего». Они пришли в перерыве между лекциями и стали спрашивать, не напишет ли кто-нибудь музыку для этого фильма. Конечно, бесплатно. Шла сессия. Всем было ни до чего — некогда. А мне стало ужасно интересно. И я согласился. Написал музыку быстро. В главной роли, кстати, снималась студентка четвертого курса ВГИКа Людмила Гурченко, только что ставшая звездой советского кино — по экранам шла «Карнавальная ночь».

Москва готовилась к Всемирному фестивалю молодежи и студентов. А я входил в совершенно новый для меня мир — мир кино. Темные залы, проявка, монтажные. Я совал нос во все. При Гнесинском институте создали молодежный оркестр. Им руководил замечательный музыкант Эрик Тяжов, который, к сожалению, рано умер. Он и записал музыку к фильму. Так началась моя кинобиография. Кстати, за этот фильм на конкурсе студенческих работ в Брюсселе я получил свою первую международную премию. А через год Михаил Калик и Борис Рыцарев предложили мне работать с ними уже на профессиональной студии имени Горького. Фильм снимался по известному роману Фадеева «Разгром». Это была их дипломная работа. Случай совершенно неожиданный.

Примерно тогда, когда я бунтовал в своем институте, студенты ВГИКа бунтовали у себя, требуя права снимать дипломы на профессиональных студиях. И они отвоевали его на несколько лет. Именно тогда «вышли в свет» Михаил Калик, Гия Данелия, Андрей Тарковский — вот такого класса режиссеры. Потом все покатилось по-прежнему. То есть, заканчивая ВГИК, режиссер несколько лет работает ассистентом на студии, и только потом, даст Бог, он получает право на постановку. Сейчас бывает, что молодым режиссерам, которые находят деньги, дают свою постановку, но это сейчас. А тогда был совсем непродолжительный период времени, когда вгиковцы отвоевали право работы над дипломом на профессиональной студии. И вот они позвали меня. Я был в восторге.

Помню, как я впервые появился на студии. Даже взял такси, хотя у меня тогда денег не было. Группа вся профессиональная, студийная. Со мной тоже подписали договор. И я стал писать музыку. Это была моя первая профессиональная работа в кино, и мне ужасно хотелось показать, на что я способен. Я написал музыку, очень много музыки, для большого симфонического оркестра, мужского хора, женского хора и двух солистов. Все мы были очень довольны собой. Я в восторге от режиссеров, режиссеры от меня. И забавно — вся студия была увлечена этой музыкой. Настолько, что однажды пришел гонец и попросил, чтобы мы с режиссером зашли к директору студии Бритикову. Я сыграл ему увертюру. Партию барабана стучал на рояле. На пюпитре. Когда я закончил, он сказал:
— Вот если фильм получится таким же, как эта увертюра, то все будет замечательно.

Я был в восторге. И Мише это было тоже приятно. Теперь я понимаю, что это редкое качество для режиссера. Но тогда мы все были в восторге друг от друга. Музыка к фильму практически вся писалась параллельно со съемками. Снимали частично под Москвой, частично — в Пицунде. Я тоже ездил на съемки. Мне было интересно абсолютно все. Как же — впервые меня отправили в командировку, купили билет. Сняли для меня комнатку, инструмент притащили из какого-то детского сада. И прямо там я писал. Помню, снимался эпизод с Метелицей, и камера должна была его на тележке объехать. А музыка для этого эпизода была уже написана. Когда я приехал на съемку и увидел, как тележку толкает ассистент оператора, я понял, что он толкает ее совершенно неправильно. Я музыку-то знаю — а он не попадает в ритм, ведет панораму быстрее.
— Подождите, — сказал я, — давайте я это сделаю. — И несколько дублей тележку вел я. Я знал, какая будет музыка — она звучала у меня в голове. И задавал темп тележки. И эти отрывки получились фантастически. Потому что они совершенно слились с музыкой. Тогда у меня еще не было того опыта, когда, имея изображение, можно сделать музыку.
Наступил момент, когда все было снято и нужно было музыку записывать. Я ужасно нервничал. Как это будет звучать в оркестре? В первый день записи с утра я поехал в Сандуновские бани. У меня была всего одна хорошая рубашка — мне ее там постирали, погладили, отутюжили костюм, и я отправился на запись. Приезжаю. А оркестром руководил знаменитый по тем временам дирижер Гамбург. Народный артист и так далее. А я тогда увлекался Прокофьевым настолько, что записал партитуру всю целиком in С. И все транспонирующие инструменты тоже. Конечно, партии переписали в строях. Тогда мне казалось, что вся история с транспортами — это глупость, и я позволил себе сделать то, что делал Прокофьев. Дирижер был ужасно недоволен. При всем оркестре он устроил мне допрос.

— Почему вы так написали?
— Потому что так писал Прокофьев. Я считаю, что так правильно.
— Это пижонство.
Тут я не на шутку обозлился.
— С вами я работать не буду, — ответил я, повернулся и ушел.
Я ждал этого дня много лет. И все же работать отказался. За мной выбежал директор.
— Как это вы не будете работать с этим дирижером? Мы запишем на ваш счет эту смену.

Тут вышел Калик.
— Если композитора не устраивает дирижер, я отказываюсь тоже, — присоединился он ко мне, даже не зная в чем дело, не зная, прав я или не прав. Вот это одно из качеств Миши Калика. Если он стоит с человеком рядом, он не предаст его. Так мы и ушли, сорвав запись.
Что началось! Звонки, извинения. «Я не хотел вас обидеть. Мы оба горячие люди». Кончилось тем, что музыку к «Разгрому» записал Геннадий Рождественский, тогда еще совсем молодой дирижер. Когда вышел фильм, начался новый скандал. В «Известиях» появилась огромная статья «Мы такими не были» за подписями бывших партизан. Герои гражданской войны на нас ужасно обиделись. Конечно, фильм был сделан более честно, чем роман. В нем не было слепой героики. Был действительно разгром. Разгром огромного отряда, который произошел из-за глупости командиров, и это было впервые подчеркнуто. В общем, в результате скандала картина вышла ничтожным тиражом. Ну а мы с Мишей подружились навсегда, и все картины, которые снимал Калик, мы делали вместе.

Калик старше меня на несколько лет. И если многие из нас были лишь детьми репрессированных, а кого-то чаша сия вообще миновала, Калик прошел этот путь сам. Путь репрессий и лагерей. Захватила его волна конца сороковых. Миша был студентом первого курса ВГИКа. Их компания часто собиралась в кафе «Мороженое» на улице Горького — здесь тусовалась молодежь в последние годы жизни Сталина. Всесильный Берия любил тогда, проезжая на машине по улицам города, высматривать себе молодых девушек. Позже их увозили к нему на дом, естественно, под страшным секретом. Им объясняли, что если кто-то узнает, то не только они сами, но и все их близкие отправятся в лагерь. И это было правдой.

Однажды весенним вечером по улице Горького медленно полз длинный лимузин. Он двигался от Центрального телеграфа к площади Маяковского. Из окна Берия заметил хорошенькую девушку. Начальник его охраны, выскочивший из притормозившей машины, в категорической форме «пригласил» девушку внутрь. Машина отправилась в загородную резиденцию Берии, с девушкой, несмотря на все ее мольбы и протесты, произошло то, что обычно происходило в таких случаях. На прощание ей было заявлено, что, если кто-то узнает, ее ждут большие неприятности. Девушка не удержалась и поделилась со своим другом. Юноша еще где-то рассказал. Через два дня были арестованы не только они, но и все, чьи телефоны оказались в записной книжке молодого человека. В том числе и Калик. Подручные Берии действовали умело. Группе из сорока человек, которые даже и не подозревали, за что их арестовали, было предъявлено обвинение в покушении на жизнь Сталина.

Калик рассказывал мне, что следователь, который вел дело этой группы, сказал: в случае если он подпишет обвинение, ему гарантируется жизнь — правда, его ждет двадцать пять лет лагерей. Но если на суде хотя бы намеком всплывет история с Берией, то его ждет расстрел. «Впрочем, — добавил он, — меня расстрел ждет тоже». Калик и его друзья знали, как заметаются следы командой Берии, и на суде ничего не отрицали. Так двадцатилетний Миша Калик отправился в лагеря. Это было в сорок девятом. В пятьдесят четвертом, уже после смерти Сталина, вместе со многими другими, группа была реабилитирована. Когда через четыре года Калик пытался восстановиться в Институте кинематографии, тогдашний ректор института категорически отказал ему. Он сказал, что хотя Калик и реабилитирован, тем не менее советское искусство должно воспитывать таких режиссеров, которые смогут снимать светлую действительность советской жизни. А он, пройдя систему лагерей, вероятно, этого не сможет. Но после многочисленных хождений Миши по разным инстанциям его все-таки восстановили во ВГИКе. Вот такая история. Несмотря на то что ему пришлось пройти через ад сталинских лагерей, Михаил Калик остался удивительно светлым и добрым человеком. Все, что он делал в искусстве, всегда было отмечено пронзительной светлой интонацией. Так что ректор оказался не прав.

В институте образовались все три линии, которые потом меня интересовали — камерная вокальная музыка, опера (тогда я написал оперу «Измаил-бей») и киномузыка.
В год окончания класса Хачатуряна меня приняли в Союз композиторов. Принимал меня сам Шостакович, который приветствовал мой приход в Союз добрыми словами. А мой учитель Хачатурян сказал: «Ты въехал в Союз на белом коне».
Я уже не жил в общежитии, когда мне позвонила Зара Долуханова. Вместе с моей первой женой Еленой Андреевой мы жили в ванной комнате в квартире ее родителей. Вернее, в комнатке, которая была переоборудована из шестиметровой ванной.
— Вы написали романсы на стихи Беллы Ахмадулиной. Я хочу их послушать.
Я понес ноты ей домой, на улицу Неждановой, где она живет и сейчас. Я показал ей вокальный цикл, она заинтересовалась, сказала, что будет его петь. Тогда ее концертмейстером была Берта Козель. Они отнеслись ко мне чрезвычайно тепло и нежно. Мы стали заниматься. Тогда же Зара Александровна заинтересовалась моими циклами на стихи Леонида Мартынова, «Акварелями», «Скирли». Так родилась программа концерта. Они исполнили ее сначала в Зале имени Чайковского, а потом через неделю повторили в Большом зале консерватории.

Помню, как я фланировал накануне концерта возле Зала Чайковского. Там висела афиша концерта — она врезалась мне в память: «Микаэл Таривердиев, первое отделение, Сергей Прокофьев, второе отделение». От лицезрения напечатанной афиши мне хотелось закричать: «Люди, посмотрите на афишу!» А люди равнодушно проходили мимо.
Зал был полон. Зара вызывала меня на сцену. Я не посмел подняться — боялся, что непременно упаду, если буду подниматься по лестнице. Зара пригнулась ко мне, я поцеловал ей руку. Это был счастливейший день в моей жизни. Во время повтора в Большом зале я уже чувствовал себя спокойнее. Потом Долуханова пела мои романсы вместе с «Русской тетрадью» Гаврилина. Самое начало шестидесятых — ощущение полета, восторга. Тогда же вышел следующий наш фильм с Мишей Каликом — «Человек идет за солнцем».
Если «Разгром» был достаточно традиционной картиной, то новая работа оказалась действительно новой.

Это был первый советский фильм, снятый в достаточно раскованной манере. Ведь тогда все было действительно жестко регламентировано — каким должен быть сценарий, каково соотношение положительных и отрицательных героев. А тут все это начисто отсутствовало. Сама идея чего стоила! Картина, конечно, была сделана под влиянием французской «новой волны», Луи Маля. Здесь отсутствовал сюжет. Просто пятилетний мальчик рано утром отправляется вслед за солнцем. По пути он встречает разных людей, получаются разные новеллы, жизнь открывается разными сторонами. Фильм был снят просто превосходно оператором Вадимом Дербеневым. Он получился нежным, мягким, светлым. Здесь нужно было много музыки. А я поставил перед собой такую задачу — обойтись без струнных, пойти по пути не лейт-мотивов, а лейт-тембров. Чтобы определенный тембр вызывал определенные ассоциации. Тембр трубы, флейты, клавесина. Впервые попробовал клавесин. В нашем кинематографе его тогда еще никто не использовал. И кстати, клавесинных концертов тогда тоже не было. Первый клавесин появился где-то в году пятьдесят девятом, на радио. Да и камерные оркестры, к каким мы привыкли, стали появляться только тогда.

Тембр клавесина был связан в фильме с движением, темпом. Я решил все сделать на сочетании клавесина, деревянных и медных. Сочетание странное. Когда я делал партитуру, мне нужны были струнные. Но я твердо решил их не использовать. Приходилось придумывать. А оттого что приходилось придумывать, что-то было ограничено, возникали какие-то свежие вещи и партитура получилась оригинальная, необычная. Мне просто хотелось пойти совсем по другому пути, чем у меня вышло в «Разгроме». Там я решил продемонстрировать все, что умею, и поэтому прибегнул к огромному составу. Но это был неправильный ход. Все было нормально на записи, но плохо переводилось на оптическую пленку. Масса оркестра стала давиться под шумами, репликами. В фильме музыка часто должна нырнуть под изображение, под реплику. Ведь целое в кино рождается от сочетания музыки, реплик, шумов — это только звуковой ряд. Иногда выходит на первый план только музыка, и она звучит сольно, иногда она обязательно должна уйти под шумы и работать в сочетании с ними. Я понял, что всеми этими вещами удобно оперировать, когда музыка решается в камерном составе. У нас это было впервые. После этой картины к камерным составам стали прибегать многие.

Картина снималась на студии «Молдова-филм». Уже тогда я понял, что если не буду сам сидеть на перезаписи, то получится все не то. С тех пор и осталась у меня эта привычка. Более того, я пошел на курсы звукорежиссеров, которые были открыты тогда при Всесоюзном радио, и закончил их. Когда картина была готова, нас вызвали в ЦК Компартии Молдавии. Второй секретарь ЦК, по-моему Постовой его фамилия, закатил дикий скандал. Он сказал буквально: «Человек идет за солнцем, значит, он идет на Запад». А потом еще добавил, что не понимает, как эта картина поможет повысить урожай кукурузы в Молдавии. Мы попросили разрешения увезти фильм в Москву и показать московскому начальству. Нам было в этом категорически отказано. Тогда мы решились на крайнюю меру. Мы выкрали копию и в багажнике машины тайно переправили в Москву. С этой копией обратились прямо к тогдашнему председателю Союза Ивану Пырьеву, показали ему. Он не увидел в ней ничего особенного, мы получили разрешение на ее показ. Через неделю состоялась премьера в Доме кино (он тогда находился на Воровского). Успех был оглушительный. Так что на другое утро мы с Мишей Каликом проснулись знаменитыми.

***

Мир кино был мне всегда ближе (чем театр - Н.П.). Здесь все существует в раз и навсегда законсервированном виде. Здесь возможны эксперименты по соотнесению звука и изображения. Каждый новый фильм становился для меня новым полигоном для такого экспериментирования. Самая дорогая для меня картина тех лет — «До свидания, мальчики» — очередная работа, сделанная с Каликом. Эта картина вообще показательна во многом. На мой взгляд, это самая поколенческая вещь. Если говорить не о паспортных данных шестидесятников, а об их философии, мировосприятии. Они и тогда были мальчиками, и сейчас в чем-то ими остались. Даже Миша, несмотря на его лагеря. Мальчишками, которые верили, были романтиками, идеалистами. Конечно, тогда мы ни о чем таком не думали. Мы просто работали. Мы не предполагали, что именно эта картина станет для нас воспоминанием о будущем.

Сценарий был написан по одноименной повести Бори Балтера. Он был старше нас, с ним дружили Миша, кажется, Булат Окуджава и Вася Аксенов. Я с ним познакомился уже на картине, на съемках, когда мы все поехали в Коктебель. Он произвел на меня впечатление человека очень чистого, благородного. Повесть его была тонкой, изящной и пронзительной.
Оператором на картине был Леван Паташвили. До сих пор не могу понять, как можно было сделать на нормальной черно-белой пленке фабрики «Шостка» такое вот серебристое изображение. Эта картина — ностальгия по детству, по юности. Самое смешное, что, когда мы это снимали, мы были юными. Это как бы ностальгия вперед. То есть в нее вложены ощущения, которые я вот сейчас испытываю по отношению к тем временам. Как это получилось, не знаю, но фраза, которая проходила через весь фильм: «Впереди, мне казалось, меня ждет только радость», — это было философией нашей жизни очень долго. Мы все время жили этими ощущениями надежды, предстоящей радости. Многие годы я просыпался с этим ощущением — вот сегодня что-то произойдет хорошее. Там было слово «казалось», оно было как бы из будущего. А мы-то просто были уверены, что впереди нас ждет только радость. Тогда впервые снимались Вика Федорова, Наташа Богунова, Аня Родионова, тройка Стеблов, Досталь, Кононов. Все молодые. Калик с них подписку взял, что они девчонок трогать не будут. Как всегда, у Миши была создана какая-то удивительная атмосфера на съемках. Атмосфера постоянного ожидания чего-то необыкновенного. Мы ждали конца съемок, ждали успеха.

Но началось все с бешеного протеста против картины со стороны Госкино, непонятно почему. Она практически легла на полку, впрочем, как почти все картины Калика. Они либо запрещались, либо выходили крошечным тиражом. Мне смешно, когда говорят, что вот было такое время. Да неправда все это! Параллельно в то же время снимал Гия Данелия свой фильм «Тридцать три». Довольно-таки смелый по тем временам, высмеивающий космонавтов. Почему фильм Данелия прошел с успехом и был разрешен, а, казалось бы, гораздо более светлый и теплый фильм Калика вызвал такое негодование начальства? Да потому что Миша никогда не умел и не хотел разговаривать на их языке. В «Мальчиках» был только один эпизод, соревнование на тачках, где мы как бы высмеивали соцсоревнование. Как бы. С такой дурашливой музыкой. Рабочие глупо бежали с тачками, а глупый человек из профкома или парткома подсчитывал, кто больше перетащит. Ничего особенного. Мишу просили этот эпизод вырезать. Все остальное проходило. Миша не просто отказался. Он отказался резко, зло, принципиально. Он мог найти общий язык. Как многие, которые договаривались, спасали всю работу, выбрасывая какой-нибудь один эпизод. Знаете, по тому анекдоту, когда режиссер снимает обязательно собачку, просто так, ни к селу ни к городу. И начальство задает вопрос: «А собачка еще зачем?». «Ладно, — отвечает режиссер, — собачку вырежу».

Госкино должно было отрабатывать свой хлеб. Чем те времена непросты? Когда-то дубовое начальство можно было легко обманывать, травить какие-то байки, и что-то проходило. А в шестидесятые годы в Госкино пришли умные, интеллигентные, беспринципные люди, которые все понимали. Их обманывать уже было нельзя. Невозможно. В отличие от какого-то партийца, безграмотного выдвиженца двадцатых годов, которого легко обвести вокруг пальца. С этими нужно было договариваться. А Калик договариваться не хотел.
Как всегда в работе с Мишей, музыка писалась не заранее, а параллельно съемкам. Часто он, услышав музыку, делал эпизод, рассчитывая на нее. Или ставил ее во главу угла, или отталкивался от нее. То есть мы работали параллельно. И как всегда, я приезжал на съемки и участвовал во всем процессе. Я долго думал, как делать музыку к этому фильму о трех мальчишках, об их последних днях на гражданке. Они уезжают в военное училище, а потом, мы знаем, будет война. Это то самое поколение, которое с фронта домой не вернулось. В фильме войны еще нет, это примерно сороковой год. А мальчишки только начинали пробовать себя, только-только начинали жить. Пробовали жить. И поэтому я решил, что музыка появляется как бы еще не оформленной. Как бы говоря о том, что вот я не знаю, какая она должна быть, жизнь. Я знаю только одно — впереди меня ждет только радость. А какая она будет — непонятно. Я просто пробовал, даже не думал, что это будет началом фильма. Мы записали как бы эскиз. Я показывал Мише Калику — вот какую ноту можно взять, а вот еще какую, вот так можно сыграть, а вот можно попробовать все это сыграть вместе, а вот я играю и напеваю — не то. Снова играю, ошибаюсь, останавливаюсь, снова ищу. Вот так и была сделана вся увертюра. В ней не было слов. Только мотив, в котором была скрыта фраза: «До свидания, мальчики!» — па-па-рам-парарарам. Она как бы не пропета, а просвистана, промурлыкана. Слова есть в ритме фразы, они закодированы и появляются в самом конце фильма, когда я снова напеваю этот мотив. Колеса стучат, девочка бежит берегом моря и кричит: «До свидания, мальчики!» И колеса, колеса, колеса… И это конец.

***

Еще одним фарсом стало совещание в ЦК у тогдашнего главы идеологической комиссии Ильичева. Нас вызвали туда, как говорится, каждой твари по паре. Я помню, от литераторов в качестве «левых» (то есть плохих) пригласили Евтушенко, Вознесенского, Ахмадулину, Аксенова. В противовес им в качестве «хороших» — поэтов Владимира Фирсова и Егора Исаева и еще двоих-троих, имен которых не помню. От Союза кинематографистов — «плохих» Михаила Калика, Андрея Тарковского и, кажется, Игоря Таланкина, а от Союза композиторов — Родиона Щедрина и меня. Кто был от «хороших», не помню. К нам обратились с требованием выступить и покаяться. При мне с этим предложением к Тарковскому обратилась Фурцева. Он категорически отказался. Тогда она подступила ко мне, сказав, что я должен выступить, что я должен признать критику, что я, армянин, должен писать музыку национальную, а я увлекся «чуждым влиянием Запада».

Я выступать отказался. Фурцева спросила почему.
— Да я не русский, говорю с акцентом и боюсь перепутать слова, — откручивался я.
— Вы со мной говорите на чистом русском, — изумилась она.
— А когда волнуюсь, появляется акцент.
В общем, я настаивал на своем, она — на своем. Перерыв закончился, она вынуждена была оставить меня в покое. Никто из «наших» не каялся в том смысле, в котором хотелось власти, кроме Евтушенко. Никого не посадили, никого не преследовали. Времена все-таки изменились. При Сталине такое было бы немыслимым. Просто было бы исключено. Счет за подобное нахальство был бы выставлен немедленно.
Последнее, что я помню об этом совещании в ЦК, так это эпизод, когда мы уже спускались по лестнице вниз после его окончания. Шли Ахмадулина, Вознесенский, Калик и я. Двумя ступеньками ниже шли Фирсов и Исаев. Я помню фразу, сказанную вполне громко, без всякого стеснения:
— Ну что ж, наступили наши времена.

Да, действительно, наступили их времена. И нам дали это почувствовать: прекратилось печатание наших нот, стихов, книг, появились трудности у Тарковского, которые нарастали как снежный ком. Каждая картина, которую он начинал снимать, вызывала все большее сопротивление. И это продолжалось вплоть до его отъезда из страны. Каждую картину Калика или ставили на полку, или выпускали минимальным тиражом, или и вовсе уничтожали, как получилось с его картиной «Любить». Казалось бы, невинные четыре новеллы о любви. Правда, снятые в непривычной манере, абсолютно раскованные не в кадре, а духовно, прослоенные документальными съемками, сделанными прямо на улицах. Кстати, в этой картине впервые снят молодой Александр Мень. Картина частично была смыта, частично сохранилась только благодаря Инессе Туманян, режиссеру документальных съемок, у которой коробки с пленкой почти двадцать лет пролежали под диваном. Мишу активно выживали из страны.

Вообще особенно остро новая ситуация коснулась писателей и кинематографистов, тех, кто работал со словом. А в 1964-м, после партийного «дворцового» переворота, был смещен Хрущев. И мы, обиженные, недовольные им, в своих обидах забыли, что при всем его невежестве, порой переходящем в откровенное хамство, при всей его необузданности и поразительном ощущении, что он может судить обо всем, он сделал четыре важные вещи. Он впервые начал процесс десталинизации страны, хотя не сумел или не захотел довести его до конца. Он открыл ворота политических лагерей, и миллионы невинных уцелевших людей, пусть поздно, но обрели свободу. Он приоткрыл железный занавес между цивилизованным миром и нашей страной. И наконец, он построил, пусть примитивные, пятиэтажки, которые до сего дня называются «хрущобами», вывел людей из подвалов, коммунальных квартир, и они обрели пусть крохотное, но свое жилье. Тогда мы радовались его падению. Наверное, зря. Последующая эпоха, эпоха Брежнева, была, может быть, внешне более спокойной. А на самом деле пришло правительство казнокрадов и уголовников. Но тогда мы еще этого не знали. Интересно, что предстоит нам узнать в будущем о сегодняшнем правительстве? Ведь кто-то правильно заметил: «Прошлое нашей страны непредсказуемо».

Атмосфера менялась постепенно. Не вдруг, не сразу. И мы постепенно менялись. Кто-то больше, кто-то меньше. Скандал в Манеже и последовавшие за ним события стали первым испытанием. И тогда стало ясно, кто куда пойдет. Кто-то из нашего поколения выбрал компромисс, стал находить возможность для диалога с властями. Кто-то не захотел. А может быть, и не было возможности? Кто-то стал разделять — что-то делать для себя, а что-то для властей. Кто-то питал иллюзии, общаясь с властями, что им можно что-то объяснить, повлиять на них, но при этом незаметно менялся сам. Неправда, что сильно нас примучивали. Вопрос заключался в другом — какой кусок пирога можно получить. И многие бежали, протягивая руки. Неправда, что кого-то заставляли. И страха у нас не было. Во всяком случае у меня. Кстати, мне никогда ничего не предлагали.

Меня никогда не искушали возможностью предать свои позиции. И мне никогда ничего не обещали. Меня не приглашали вступить в партию, не предлагали ответственных постов. Когда предъявляют сегодня шестидесятникам претензии, что они, мол, общались с властями, это часто справедливо. Но правда и то, что далеко не все. Никогда на «переговоры с властью» не ходила Белла Ахмадулина. Никаких отношений с властями не имели Вася Аксенов, Булат Окуджава. И таких людей много. Да, были и те, что получали какие-то зарубежные поездки в награду за общение с державой. Но это был способ заявить о себе в мире. И тот, кто уезжал туда, возвращался с именем, осененным признанием на Западе. А потом, гораздо позже, произошло еще одно разделение: кто-то ходил в ЦК, поддерживая контакты, и это была определенная игра. А другие стали играть в противоположные ворота: ходить в посольства, исполняя роль несчастных и гонимых, на этом зарабатывая свой капитал. Что касается меня, то мне были противны обе эти партии.

Так что судьбы растиньяков шестидесятых сложились по-разному. Сегодня их называют шестидесятниками. Но ничего объединяющего в этом понятии нет, кроме того, что это было поколение, родившееся — не в буквальном смысле, а заявившее о себе — в шестидесятые годы. Ну, что общего, скажем, у Искандера и Тарковского, которые всегда дистанцировались от власти, причем это была позиция, и позиция жесткая. Но ничего общего у них нет и с диссидентами. Это ведь совершенно другое. Или Тарковский и Родион Щедрин, который контактировал с властью на своих условиях. Как бы на своих. Но не всегда. Надо было — писал ораторию о Ленине, чего никогда не делала Белла Ахмадулина. Или, скажем, Александра Пахмутова, которая практически создала свою эпоху — и очень интересную эпоху — в песне и в то же время находилась в полном контакте с властями, как бы обслуживая, выполняя социальный заказ комсомола, партии. Нужно было писать бамовские песни — и она писала их. Калик, например, категорически отрицает свою причастность к шестидесятничеству. Общее? Просто нам всем одинаковое количество лет. И то, что у нас было общее, — это компании. Веселые компании и романтизм, полный надежд. Мы не доверяли этой власти.

И все же у нас было ощущение — что-то кончилось страшное. И наступили новые времена. И что-то обязательно произойдет хорошее. Может быть, это было связано с возрастом, может быть, совпали возраст и вход в культуру, в известность и, конечно, повышенный интерес нашего поколения к нам. Это был не обычный, а ненормальный интерес. Нас любили, наши имена знали. А мы все были совершенно разными. Конечно, была в нас доля эпатажа — в ком-то меньше, в ком-то больше, это был тоже своего рода протест против общепризнанной прилизанности. Но мы не эпатировали наших сверстников, мы эпатировали партийных дедуль. И мы были очень разными. Очень. И судьбы у растиньяков шестидесятых совсем разные. Просто тогда нам все еще казалось, что впереди нас ждет одна только радость…

фото обложки: Михаил Калик © Sputnik/ Галина Кмит

Запись Из воспоминаний композитора Микаэла Таривердиева о кинорежиссере «Молдова-филм» Михаиле Калике впервые появилась Locals.

Евгений Дога родился 1 марта 1937 года в селе Мокра Рыбницкого района, ныне территория непризнанной Приднестровской Молдавской Республики. Отец погиб на войне. Будучи ещё ребёнком, любил слушать сельский оркестр, пытался что-то придумывать для него. После окончания семилетней школы отправился в Кишинёв, где в 1951—1955 годах учился в Музыкальном училище им. Ш. Няги по классу виолончели.

О Кишинёве можно говорить и писать бесконечно. В Кишинёве прошла моя юность, здесь я получил профессиональное образование, здесь я начал свой трудовой путь и прошли мои первые свидания.

Когда я первый раз очутился на центральной улице города, мне показалось, что всё небо над ней покрыто проводами. И действительно, проводов было много, ибо проходили над улицей линия трамвая, который ещё курсировал, линия только что начинавшего работать троллейбуса. Да ещё и старые электрические провода не везде были демонтированы. Улица тогда была узкой и довольно разбитой. Там где сегодня Дом Правительства, стояли стены разрушенной духовной семинарии, на руинах которой проводились симфонические концерты.

Я видел, как по утрам на грузовиках под серьёзным конвоем привозили зэков на строительные площадки полуразрушенного города. Их бараки располагались не совсем далеко от города, и мне не раз приходилось проезжать мимо них, когда ехал на попутной машине домой к маме. Вечером подъезжали грузовые машины и увозили бедных «врагов народа» обратно в эти «гадюшники».
Музыкальное училище, в котором я учился, находилось на один квартал ниже главной улицы, а рядом был музыкально-драматический театр, куда нас, студентов, пускали на спектакли бесплатно. Там я просмотрел множество постановок современных в то время авторов, в которых играли очень талантливые артисты из бывшей Автономной республики, что была до войны на левом берегу Днестра, а также новые артисты из Бессарабии. Чуть подальше был, и сегодня есть, театр имени Чехова. Там я, только ещё начинавший входить в мир музыки, за кулисами что-то напиликал на виолончели, куда меня пригласили поиграть бесплатно в какой-то пьесе Шекспира. Волнений было так много, что временами меня затуманивало и я ничего не видел, и, вероятно, ничего и не слышал.

Последствия войны ещё сильно ощущались не только тем, что везде были развалины и очень много жителей, в основном местные, жили в подвалах, а и тем, что ещё не хватало продуктов питания. Я прекрасно помню, какая страшная засуха была несколько лет после войны у нас. Люди пухли от голода, умирали, и даже хоронить их было некому. Когда я приехал в Кишинёв, мама иногда присылала мне в мешочке сухари, которые чаще всего ночью их у меня своровывали мои же коллеги. Наше общежитие было тоже в подвале, правда, потом нас перевели на верх в привилегированные условия.
Там где сегодня прекрасный уголок отдыха нашего города «Валя морилор», были земельные участки на которых жители города выращивали картошку, фасоль, помидоры, всякого рода овощи. Я туда приходил, чтобы подобрать то, что пропустили хозяева этих участков. Из этих «трофеев» приготавливал на примусе прекрасный суп. Ели, конечно, сообща.
Стипендию в 140 рублей я откладывал в сберкассу и брал по 25 рублей каждую неделю. Остальное шло на профсоюз и общежитие. Мои однокурсники из Одессы тратили по 10 рублей в день! О, как я им завидовал и мечтал о том времени, когда нужда отойдёт от нас навсегда.
Вот там, где большая лестница на входе в парк, в сторону «Валеа морилор», есть очень красивая колоннада в стиле Онегина. Вечерами приходило туда много народу, чтобы отдохнуть и послушать музыку нашего ансамбля, в котором я играл на контрабасе. Стал уже «зажиточным» и мог пойти на «толкучку», чтобы купить с рук белые хлопчатые брюки с очень широкими штанинами. Потом я таким же образом приобрёл белый свитер. Мне нравилось быть аккуратно одетым, как мама меня содержала.

Но шли годы, и жизнь в Кишинёве поменялась очень быстро. В лучшую сторону.
После училища я поступил в консерваторию, про которую говорили, что до войны в Кишинёве её не было, а потом повторил её ещё раз по классу теории и композиции. Работал уже в профессиональном оркестре радио, виолончелистом, где играли великолепные музыканты ещё «старой румынской школы»: братья Саулеску, Г. Ширман, Д. Георгцэ, А. Давидов и др. В перерывах между репетициями они любили музицировать на темы музыки 30-х годов, а также музыки народной. Иногда и я пытался что-то путано подбирать на рояле под игру аккордеониста Д.Георгицэ или скрипача А.Ранги. Но мне всё казалось мало того, что я делаю. Я, проходя по улицам и глядя на прохожие пары людей, думал, как я смогу достойно ещё кого-то содержать?! И какое мое участие в этом мире, если звуки моей виолончели растворяются в оркестре и остаются незамеченными. Хотя, так мне кажется, я играл прилично на этом инструменте. Меня записали на радио ещё во время обучения в училище, а после консерватории телевидение сняло «клип» с моим романсом для виолончели с оркестром в моём исполнении. Я и сегодня горжусь им, смотря на себя юного и красивого. И о красоте. Я страдал всё время от того, что я не такой как все. То прыщи какие-то на лице мешали, то с ростом я надолго задержался, то скованность какая-то меня всё время сдерживала. На студенческие вечера отдыха, которые наша «тройка» организовывала, меня приглашали на танцы девушки?! А «тройка» эта были мои товарищи по комнате, с которыми мы ночи напролёт читали книги, которые один из нас знал, какие надо читать обязательно, ибо его научила избирательно читать мама-библиотекарь. Долго споря по темам прочитанного, разругавшись под утро, ложились ненадолго спать, потому что к 6 часам утра надо было идти в консерваторию и успеть занять класс для занятий по специальности.

Парк Пушкина, нынешний парк Штефана Великого, я пересекал по несколько раз на день по дороге в музыкальное училище. По выходным дням там играл симфонический оркестр. Иногда со знаменитыми гастролёрами из-за рубежа. Сейчас там кафе и симфонический оркестр уже не поместится. Да и частное оно. Не до симфоний.

А как оживленно было вечерами в центре города! Выходила молодёжь «показать себя, да и на других посмотреть». Наша «тройка» тоже была в их числе. Только что начали поступать к нам модные по тем временам одежды из-за границы. Это в основном из стран соц. лагеря. Мы экономили как могли, чтобы купить модную куртку из Чехословакии или плащ «болонию». Шик! Но всё для того, что бы привлечь внимание понравившихся нам девушек. Мы долго следовали за ними, шли туда-сюда от улицы Гоголя, нынешней Бодулеску-Бодони, до Комсомольской, ныне Михай Эминеску. Но ни разу не осмелились подойти к ним и познакомиться. Так и возвращались в свою 55-ю комнату общежития, сваливая вину случившегося друг на друга. Иногда даже давали «комсомольское «поручение» одному из нас, что бы сделать прорыв в этом деле. Но и это не помогло. Всё, оказывается, развивается совсем по другим правилам.

На улице Пушкина, где стоит ныне Дом печати, была редакция газеты «Молодёжь Молдавии». Туда я сходил несколько раз, чтобы присутствовать на литературных вечерах с молодыми поэтами. Вёл эти заседания молодой, а ныне известный широко талантливый писатель Кирилл Ковальджи. Я тоже писал в то время стихи, но ни разу их никому не читал. Но для меня это было интересно, потому что помимо знакомства с поэзией и начинающими поэтами, я узнал многое из теории поэзии, формах и стилях, технике стихосложения и т.д. Тайком я и музыку стал придумывать и записывал в тетрадку, которую тщательно прятал. Мой коллега по комнате тоже сочинял романсы на стихи Р.Бернса, но он нам их показывал и восторженно напевал. ...и я, окончивший консерваторию по композиции, тоже перестал писать, чтобы не заполнять мир музыки ещё и моими поделками.

Но случай привёл меня на студию «Молдова-филм». Там жизнь кипела. Работали прекрасные режиссёры, сценаристы, художники. Молдавские фильмы выходили на широкий экран в стране и даже за рубежом. Студия размещалась в центре города за спиной католического костёла и на небольшом расстоянии от уцелевшей колокольни немецкого костёла, в которой находился Дом офицеров, насколько мне помнится. На большой площадке студийного двора всегда было много народу, который собирался «покурить», выходя из монтажных комнат или из тех, что приходили на кинопробы в надежде на везение.

Это наш город и я его люблю и скучаю по нему, будучи большую часть за его пределами. Здесь я получил образование, здесь я состоялся, здесь я создал семью, здесь мои почитатели. Сюда я приглашаю своих зарубежных друзей. Здесь у меня музыкальный салон за счёт своей, а не государственной, жилой площади, куда я тоже приглашаю на посиделки близких по духу людей, чтобы послушать музыку, пообщаться, и просто увидеться. Это город, которому я посвятил несколько своих музыкальных произведений, среди которых Гимн «Мой белый город». Я очень надеюсь, что страсти посидеть в кресле руководителя города утихнут и всё, что он имеет хорошее, сохранится. Просто нужно быть поближе друг к другу, любить друг друга, любить, а не хаять свой город и понимать, что всё в этом мире не просто и к простому идти сложнее, чем к иллюзорным фантазиям. Классики это доказали своими сочинениями. Как просто писал Моцарт! А сколько величия и мудрости в его музыке.

(в сокращении)

23 мая 2015 г.
источники dogamusic.com

фото: oldchisinau.com

Запись Воскресный рассказ: «Мой белый город» — воспоминания Евгения Доги о старом Кишинёве впервые появилась Locals.

Крушеван был издателем и редактором первой в Бессарабии местной газеты, которая распространялась во всей губернии и за ее пределами. Он был одним из первых участников «Русского собрания», выступил в Бессарабии организатором отдела Союза русского народа, а также целого ряда благотворительных, культурных, спортивных обществ. Одна самых ярких и противоречивых фигур общественной жизни Бессарабии.

Глава XXXV. из книги „Что такое Россия? Путевые заметки”

В Бессарабии.—Переправа.—Приднестровские и припрутские молдаване.—Костюмы, язык и обычаи.—Обстановка жизни и чистоплотность молдаван.—Casa mare.—Характер молдаван и их миролюбие.—Бессарабские помещики и „чумазые”.—„Джёк“, „Хора” и другие народные танцы.—Посиделки.—Попутные картинки.—Сороки.—Вид города. — Пеллагра.

18-е сентября
Еду на несколько дней в Бессарабию.

Дорога извивается вдоль берега Днестра, у подножия обступивших его гор. К северу от м. Каменки на правом берегу выступает из зелени садов и виноградников с. Нападова с красивой барской усадьбой, дальше—с. Вертюжаны, над ним, у крутого обрыва—еврейская колония, выстроившаяся точно две роты тесными рядами домиков. Колония имеет совсем обнаженный вид; вершина горы голая; ни садика, ни деревца. А ниже, в расстоянии какой-нибудь версты, у подошвы отвесных гор раскинулось живописное монастырское имение Залучаны. На холме хорошенькая церковь с зеленой крышей; ниже нее из зелени выглядывают веселые белые домики, крытые то камышом или снопами соломы, то гонтой. Постройки изредка глинобитные и валькованные, чаще каменные; по типу очень напоминают малоросийские дома. В средине фасада—двери, по бокам—по два окна; под ними вдоль всего дома тянется заваленка или «пристба», как и в Малороссии. Окна и двери обведены голубыми или зелеными полосами в крапинках и лапках. На некоторых—замысловатые узоры. Колонки, иногда резные, тоже выкрашены синей краской с цветными полосами. Пред домом двор, за домом сад. Хозяйственные постройки все низкие, кроме «коша» или «сусуяка», круглой, плетеной из хвороста, корзины, в которой хранится кукуруза. При дворе или в особых оградах за селом—ток со стожками сена, пшеницы и кукурузы. В садах — черешни, вишни, сливы, яблоки, груши и виноград. Впрочем, большая часть виноградников стелется по склону гор.

В Залучанах—переправа. Мой кучер, молдаванин, сложив руки рупором, кричит, требуя паром. Его подают нам с бессарабского берега. Два высоких смуглых молдаванина, оба в белых полотняных рубахах и штанах, один в соломенной, а другой в черной поярковой шляпе, опускают в воду длинные шесты и наваливаются на них. Паром медленно скользит вверх по течению.

Молдаване здоровые, мускулистые. В распахнувшиеся рубахи выглядывает выпуклая загорелая грудь. Лица покойны и сосредоточенны. Черные глаза смотрят умно и немного лениво. Есть что-то у молдаванина, напоминающее физиономию малоросса; но если присмотреться к нему внимательней, в лице его можно уловить какие-то особенные, тонкие формы и черты, выдающие породу и старую расу. В северной Бессарабии и по Днестру чистый молдавский тип встречается реже. Здесь он уже сливается со славянским типом. На севере, рядом с молдавскими селами, идут в пересыпку и малорусские; по границе с Австрией есть и русины. Днестровские молдаване перемешались с подольскими малороссами. Зимой, когда река замерзает, между подольским и бессарабским берегами устанавливается самый полный марьяжный альянс. Молдаване берут себе жен из Подольской губернии, подоляне женятся на молдаванках. Благодаря этому, в некоторых молдавских селах уже есть малорусский элемент, а в малорусских—молдавский. Зато по Пруту и в придунайской Бессарабии молдаване сохранились во всей их типичности. Между ними то и дело попадаются характерные физиономии дако-романского резца, напоминающие античные изваяния эпохи Траяна. Тонко очерченный энергичный профиль, открытый лоб, прямой или орлиный, римский нос, вьющиеся черные волосы, черные глаза, красиво закинутая голова—все это так и вызывает в воображении какую-нибудь фигуру из римского форума. У припрутских молдаванок тоже еще сохранился романский тип, то напоминающий черноглазую итальянку, то строгие черты римской матроны. На Пруте молдаване еще носят широкие шаровары, в роде запорожских, со множеством складок; они большей частью темного цвета и заложены в сапоги. Короткая куртка, «минтян», чаще всего синяя, плотно охватывает стан, перетянутый широким красным поясом. На голове, иногда и летом, черная баранья шапка. Молдаванки одеты в вышитые, а то и просто ковровые домотканные юбки, сорочки, украшенные множеством бус, и яркие платки; у старух они белые, иногда из шелка—сырца. По Днестру костюм этот вышел из моды. Мужчины уже завели сюртуки и свою «манту» перешили на манер свитки. Женщины тоже переняли кое-что от малороссиянок, а остальное довершила ситцевая цивилизащя морозовских и цинделевских мануфактур.

Молдавский язык, несмотря на множество славянских слов и отчасти турецких, несомненно, составляет характерную ветвь романских наречий. Филологи находят в нем, наряду с древнелатинскими словами, и этрусские, которые давно исчезли даже в литературном латинском языке. В народной жизни сохранилось очень много обычаев, точно выхваченных из быта древнего Рима. Некоторые обряды носят в себе следы языческого миpa. Молдаване еще до сих пор похищают сабинянок: и даже на тех свадьбах, где брак заключается с обоюдного согласия родителей, непременно разыгрывается сцена похищения невесты. Еще лучше свадебный обед, massa marе, где все гости обязательно дарят молодых рублем, что дает возможность окупить расходы по свадьбе. Есть и обычай, напоминающий несколько римские сатурналии и вакханалии,—это торжество женщин на второй день после свадьбы, торжество по случаю присоединение новобрачной к их сонму. Оно сопровождается обыкновенно песнями, выпивкой и пляской. Кто побывал в Италии, особенно в глубине страны, в глухой провинции, тот всегда наблюдал у молдаван очень много общего даже с современным итальянским народом. Те же обычаи, та же почти пища, в которой главную роль играет там полента, здесь—мамалыга; те же земледельческие орудия, те же возы и арбы, запряженные волами, те же ковры, узоры которых, совсем каким-то непонятным образом, передаваясь из поколения в поколение, перелетели с берегов Тибра на берега Дуная и Днестра. Мне показывали несколько лет тому назад ковры, купленные в Кампании, рисунки которых и по цветам, и по размерам совершенно соответствовали рисункам молдавских ковров. Но еще лучше с народными легендами и преданиями, который сохранились до сих пор, как какое-то дуновение фантазии давно исчезнувшего миpa, с его простотой и часто младенческой наивностью. Мне не раз приходилось слышать народные сказки и анекдоты, фабула которых, до мельчайших деталей, походит на разсказы Боккачио. Есть и «Гриз-леди», и «Le trou de diable», и другие темы, которые Боккачио, как известно, черпал из народных сказок, придавая им окраску на современные злобы дня и выводя в них портреты своих современников.

У молдаванина есть поэтическая и художественная жилка. Даже в степях, где природа бедна художественными темами, он пытается прикрасить жизнь хоть внутренней обстановкой. Есть села, в которых, несмотря на благодатный климат и плодородную почву, нигде не видать ни деревца. Вокруг, насколько хватит глаз, до самого горизонта,—сплошная волнистая степь, без признака леса или сада. Это еще во времена владычества турок, когда Молдавия переживала мрачные кровавые страницы, полный всех ужасов татарского ига, молдаванин, часто сомневавшийся и в завтрашнем дне, и в своем праве на клочок земли, потерял любовь к насаждениям, которые, особенно при засухах, стоили громадных жертв. Он обзаводился садами вблизи лесов и в тех местах, где природа сама помогала ему в этом, без затраты особенного труда, плоды которого мог бы разрушить по прихоти турок.

Зато в домашней обстановке этот простой народ пытался достигнуть возможной красоты, художественности и, пожалуй, комфорта. И я не знаю народа, который умел бы в этом отношении устроиться уютнее и, пожалуй, поэтичнее. Даже у бедных мужиков дом непременно разделяется на две половины; в одной помещается семья, другая, большая, cassa marе, для гостей. В последней вдоль стен лавки, крытые домотканными коврами из овечьей шерсти; над лавками, иногда до самого потолка, тоже ковры; на полу, глиняном или дощатом, опять ковры или толстое рядно.

Маленькие окна, иногда в одну—две шибки, задрапированы кисейными или ситцевыми занавесками. Стены и печь непременно выкрашены домашним способом, большей частью синими крапинками с красными лапками, иногда фигурно, вазончиками с цветами и узорами. В одном углу помещается сундук, сложенные ковры и подушки в белых наволочках до самого потолка. Это— dzestre, приданое невесты, которое заготовляется из года в год. В другом углу, против стола, образа, тоже задрапированные занавесками, и рядом—портреты Государя и Государыни. Я почти не видал избы, где бы не было их портретов, иногда даже по два и по три экземпляра совершенно однородных, то олеографических, то, большей частью, суздальской работы. А ниже их — целая картинная галлерея. Здесь и страшный суд, и «как мыши кота хоронили», и десятки других ярких лубочных картин. В комнате пахнет душистыми травами. Обыкновенно в потолки за балку накладываются пучки мяты, чибрика и других ароматических растений. На другой половине, где живут хозяева, хата убрана просто. В парадной половине—чистота идеальная. Клопов и в помине нет. Молдаванка десять раз на день моет, подметает и перетирает. О том, чтобы можно было, как, например, в Белоруссии, жить и спать в одной избе с телятами и свиньями, в грязи и среди полчищ клопов и тараканов, здесь никто даже понятия не имеет. Кажется, более чистоплотного народа, кроме разве немцев, трудно сыскать.

По натуре молдаване спокойны и добродушны. В этом отношении между ними и малороссами большое сходство. Есть и ещe одна общая черта—беспечность.

Что касается лени, которая почему-то считается доминирующей особенностью в их характере, то ее, мне кажется, отрицает сама действительность. Со времени введения надела в Бессарабии, население в некоторых деревнях удвоилось и даже утроилось. Есть села, в которых две трети крестьян, не имея земли, арендуют ее. И, однако, безземельные живут не хуже, чем владеющиe наделом; у них такие же дома, полное хозяйство и рабочий скот. В молдавских деревнях мне почти не приходилось встречать нищих, кроме разве цыган. Правда, молдаванин не работает с натиском великоросса и его энергией или с усидчивостью и трудолюбием обездоленного белорусса. Природа слишком балует его. Убрал он с поля кукурузу, а к весне, не вспахав его, сеет овес или ячмень да только бороной поскребет землю; смотришь, а ячмень и уродил по двадцати четвертей с десятины. Кукурузы вдоволь, пшеницы—тоже, вино свое, чего-ж больше? Впрочем, в последнее время кризис, неурожайные годы да пьянство, которое все больше захватывает народ, стали подтачивать его благосостояние.

Есть у бессарабского молдаванина и еще одна очень характерная особенность: он необыкновенно миролюбив. Является ли это миролюбие признаком переутомления старой воинственной расы, которая, враждуя тысячелетия, почувствовала вдруг отвращение к войне и братоубийству, выработалось ли оно вследствии вынужденной пассивности под гнетом турецкого ига, но только нет у них воинственного задора и апломба. Это отнюдь не значит, что молдаване по натуре трусы. Напротив, вся история Молдавии полна выдающихся народных героев и героических страниц, на которых рядом с именами мужчин встречаются имена воинственных женщин. Среди бессарабских молдаван есть немало георгиевских кавалеров. В войске они пользуются репутацией лихих кавалеристов.

Бессарабия присоединена к России восемьдесят с небольшим лет. Изо всех окраин это чуть ли не единственная, которая не стоила русскому народу ни капли крови (я говорю о времени её присоединения, не касаясь части Бессарабии, отнятой у России и затем вновь завоеванной). И за все эти восемьдесят лет бессарабские молдаване, даже в такие тяжелые для России минуты, как 1853—1855 года, не проявляли никакой враждебности и сепаратистских тенденций.

Напротив, они любят русских и гордятся, что слились с могучей Россией. Они охотно посылают в школы своих детей, и в Бессарабии все школы, и министерские, и земские, переполнены молдавской детворой. Молодежь даже не без гордости идет в солдаты и, возвращаясь домой, говорит по-русски, хотя и ломанным языком.

В Бессарабии никогда не было рабов и крепостного права; но народ изведал весь гнет барщины и десятины, или «дежмы». Только с получением надела и отменой барщины он ожил и зажил спокойно.

Высшие классы в Бессарабии давно слились с Россией. Реформы шестидесятых годов нашли в среде бессарабской молодежи, получавшей образование в русских университетах, выдающихся деятелей. Благодаря этому, бессарабское земство завоевало себе видное положение среди других земств даже с чисто-русским элементом. Но и бессарабское дворянство, после освобождения крестьян, пережило тяжелую эпоху оскудения, когда «чумазый» завоеватель стал вытеснять его. Здесь его роль исполнили не российске Разуваевы и Колупаевы, а целая толпа пришлых людей, хлынувших каким-то потоком калифорнийских золотоискателей и начавших безбожно эксплуатировать эту богатую окраину. Уже в начале шестидесятых годов рядом с евреями на землю сели греки, которые раньше занимались здесь преимущественно торговлей; затем появились полчища австрийских армян — и этот плодородный край был предоставлен на расхищение чуждым России пришельцам, разным проходимцам, наводнявшим его фальшивыми ассигнациями и начинавшим с этого свое обогащение, чтобы затем вытеснить коренной помещичий элемент, связанный интересами и с землей, и с народом, и с Россией. Одно имение за другим вылетало в трубу. Старинные дворянские фамилии беднели, а на пепелище дворянских гнезд вырастали миллионные состояния темных личностей, разных евреев, греков и армян. Хозяйство велось хищнически. Сразу засевалось каких – нибудь пять – шесть тысяч десятин одной пшеницы, расстилавшейся сплошным ковром на десяток верст. Восемь паровых молотилок по несколько месяцев работали беспрерывно, чтобы вымолотить такую массу хлеба. Это был миллионный капитал, и в иные годы он вдруг, в два три дня засухи, сгорал.

Молдаване смотрели на смену людей в барской усадьбе, почесывая затылок. Прежний «боер», какой-нибудь Исаческо, Боереско или Домати был ближе к нему, больше входил в его положение, наконец—это был свой; теперешний боер—Срул Мошкельзон, Карапет Агоп или грек Панаити— совсём чужды ему; он видал их за стойкой в шинке, они с этого начали; теперь ему приходится ломать пред ними шапку, говорить им «барин», зная в то же время, что они его не пощадят и выжмут все соки. Молдаванин остался в стороне от своего нового барина — и нигде, может-быть, нет большей пропасти между барской усадьбой и деревней, между помещиком и крестьянами, как здесь.

Паром причаливает к берегу. Экипаж катится по извилистым улицам, мимо садов и уютных белых домиков. Староста и сотский, заслышав звонок, выходят навстречу и кланяются. Крестьяне, сидящие на пристбах, встают и тоже кланяются.

В средине села, у одного из домиков, праздничная толпа. Девушки—в пестрых платках и платьях, парни—в новых сюртуках, шляпах и сапогах с высокими, сложенными гармонией голенищами. Это «джёк», деревенский бал. Музыканты цыгане сидят на «пристбе». Один играет на «кобзе», другой на скрипке, третий на кларнете, четвертый, должно-быть из отставных трубачей, на баритоне. Молдаване очень любят танцы. Не только зимой, но даже летом по праздникам парни в складчину нанимают музыку и задают своим «фатам» (девушкам) бал. Трепак уже очень недурно отплясывают некоторые «солисты». Национальный танец—«хора». Парни и девки, взявшись за руки, составляют круг и медленно, плавно, слегка приседая в такт, движутся то направо, то налево, выделывая особенные па. Это парадный и церемониальный танец, танец для всех возрастов, вроде полонеза. Из легких—очень живой танец «руссаска», т.-е. русский, похожий на польку, и болгарский—бравурный и чрезвычайно оригинальный. Но самый эффектный, полный грации и красоты, настояицй хореографический шедевр, это—urma dracului, «чертов след». Его очень хорошо танцуют припрутские молдаване. Девушки в нем не участвуют. Парни, выстроившись в ряд в своих живописных костюмах, левой рукой обнимают соседа, а правой держатся за пояс другого соседа,—и вся эта живая стена быстро движется то в одну, то в другую сторону, выделывая дружно в такте какие-то замысловатые выкрутасы ногами, то сразу падая на одно колено, то ударяя ногой, то снимая баранью шапку и бросая ее оземь с ухарством и вызовом. Совсем какой-то балет.

У молдаван, как и у малороссов, устраиваются вечеринки. Это—зимний клуб молодежи, в котором обыкновенно парни избирают будущих подруг жизни, девушки сидятъ за работой, парни что-нибудь поют или разсказывают. Иногда засиживаются далеко за полночь, слушая рассказы из далекого прошлого, из времен турецкого гнета. Вечеринки, посиделки и молдавские – sedzetoarе, совершенно почти сходные, создались при разном складе национального быта и темперамента. Народ—везде народ. Там, где человек находится в непосредственном единении с природой и где его душа вырабатывается под ее стихийным дыханием, он почти всегда создает одни и те же элементарные формы для общения с ближними и удовлетворения духовных потребностей. И здесь народная поэзия полна наивного суеверия, народные былины и сказки—легендарных богатырей и могучих витязей, являющихся идеалом героев, в которых народ воплощал свои мечты. Молдаване так же музыкальны, как и малороссы, но их песни более заунывны и монотонны.

Экипаж, громыхая рессорами, выезжает на гору. Днестр и Залучаны уже внизу. Предо мной разворачивается холмистая бессарабская степь, вся устланная то зелеными коврами озимей, то полосами кукурузы, то выжатыми нивами с желтой щеткой соломы. Чем дальше от Днестра, тем реже на горизонте виднеются каемки леса, и наконец он совсем исчезает. Куда не оглянешься, холмы и невысокие горы, подпирающие волнистой линией края неба. Изредка в долине у пруда выглянет, точно оазис, село—и снова степь, и снова ковер озимей, за которым вдруг вырастает господский ток. Длинные скирды с пшеницей выстроились в два – три ряда точно домики. Подле них целая гора золотистой соломы, пирамида «стодолы», крытого соломой амбара, в который ссыпается зерно, локомобиль с высокой черной трубой и кирпичный корпус молотилки.

Вечером останавливаюсь на ночлег в одном из попутных сел, раскинувшихся вдоль Реута, притока Днестра. Глубокая тишина степи. Мирную деревню все глубже охватывает дремота. Кое-где в окнах светится огонек. Над улицей стелется тонкая пелена дыма. Пахнет кизяком. Он сложен кубиками и пирамидками вдоль забора. Из хлевов и овчарен доносится блеянье овец, иногда слышен далекий лай собак.

На «касса ди обшти» – (квартира, которая обязательно в каждом селе отводится для должностных лиц), где я остановился, суетливая хозяйка наставляет самовар и готовит постель из целого вороха подушек. Во дворе, у небольшого костра, сидит хозяин, сыновья его и две дочки. Над костром, на треножнике, котелок. В нем клокочет канареечного цвета маисовая каша. Это варится мамалыга. Одна из дочерей приготовляет тут же низкий круглый столик, покрывает его скатертью, кладет на него борщ и миску с «брындзой» (овечий сыр), потом опрокидывает котелок с мамалыгой; она вываливается на скатерть точно бабка из формы.

Мой кучер и вся семья садятся на землю вокруг стола и ужинают. Пламя костра освещает их здоровые фигуры, от которых веет глубоким покоем простых душ с чистой совестью. Над ними, точно черный бархат, вышитый блестками, раскинулось темное звездное небо.

Тишина становится еще больше, мир, в который погрузилась природа, еще глубже. Только порой безмолвие нарушают меланхолические переливы звонка, вздрагивающего вдруг на дышле фаэтона.

21-е сентября.
Вдали, на окраине степи, снова показываются скалистые берега Днестра. Экипаж выезжает на сорокское шоссе, сползающее извилистой лентой в долину, по которой змеится река. Слева, по бокам глубокого оврага, лепится село, справа лес. Над Днестром выдвигается совсем отвесная, неприступная глыба белого камня. В ней темнеет продолговатое отверстие в виде дверей. Это высеченная в скале келья какого-то схимника. По Днестру встречается очень много таких келий и даже монастырей, вырубленных в неприступных скалах. Когда-то там скрывались от турецких гонений христиане.

У реки шоссе круто поворачивает на север. Фаэтон грохочет по Бекирову мосту (название, оставшееся еще со времен турок) и катится по узкой ленте дороги над самым Днестром. На подольском берегу, на огромной покатой площади раскинулось местечко Цекиновка. Слева над шоссе высятся шпалеры зеленых гор в скалах и виноградниках. Впереди разворачивается панорама Сорок с седой массой круглой пятибашенной генуэзской крепости, грозно выдвинувшейся над зеркальной гладью реки.

Город небольшой, но очень живописный. Днестр, изогнувшись, вдался в бессарабскую сторону. Он кажется каким-то гигантским серпом, положенным на дно зеленой корзины. По бокам этой корзины в садах и виноградниках раскинулся амфитеатром город, у суровых стен крепости теснятся, точно пигмеи, кубики домов, обступив ее густой толпой и разворачиваясь дальше, по берегу, стройными рядами вдоль нескольких улиц.

На горах разбросаны дачи. Леса и сады уже зарумянились пурпуром дикого винограда и пунцовыми букетами кустарника.

Город—как любой уездный город западной России, где половину населения составляет еврейский элемент. При въезде— дома то каменные, то валькованные, большей частью одноэтажные, выстроились особняками вдоль главных улиц и будто подсматривают один за другим своими окнами. В центре—базарная площадь и непременно тюремный замок, а дальше—торговая улица со скученными еврейскими лавками, в которых местные Мюры и Мерилизы, Симхи и Мордки, снабжают весь уезд, начиная бомондом и кончая крестьянами, всем, чем хотите, с примесью брака варшавских, лодзинских и белостокских фабрик. Замечательно, что в Сороках, при пятнадцатитысячном населении, нет ни одной христианской лавки. Буквально—ни одной. Гостиница, куда я заезжаю, — на площади; она немножко получше рогачевскаго «Золотого Якоря» и много хуже гостиницы «Франция» в Петровске-Дагестанском. Там номера с видом на Каспийское море, здесь — на тюрьму и базар. Площадь загромождена подводами, возами, запряженными волами, и «каруцами» (повозками). Молдаване и молдаванки плывут густой, шумной толпой по площади. Народ все здоровый, сильный, с загорелыми, кирпичными лицами.

Отправляюсь в клуб. Он у самого берега Днестра. Здесь нахожу компанио знакомых: несколько офицеров – вознесенцев, нескольо земцев.

Идет оживленный разговор о пеллагре.

Докторъ В. П. Кожухарев любезно снабжает меня экземпляром составленной им брошюры об этой болезни. Издана она на счет земства для распространения в народе.

Вот кое-какие сведения об этом новом биче, грозящем разразиться в целое народное бедствие на юге.
Пеллагра была обнаружена в Испании еще в прошлом веке; затем она быстро распространилась по Италии, позже—во Франции, Румынии, Австрии и Новороссии. В течении ста лет болезнь продолжала развиваться, особенно в Италии, где в 1881 году насчитывалось 104.067 больных.

В Бессарабии она появилась впервые в 1885 году, причем заболевших было всего 54 человека; а в 1893 году их было уже до 3.500 человек.

Поражает пеллагра преимущественно сельское население. Этиология ее пока не вполне выяснена. Предполагают, что главная причина болезни кроется в отравлении ядовитыми веществами, развивающимися в испорченной кукурузе, благодаря особому микроскопическому грибку—bacterium maidis.

Болезнь развивается ранней весной, продолжается все лето и исчезает к зиме. Симптомы—головные боли, лихорадка, а затем оконечности начинают припухать и кожа на них шелушится. Пораженные места темнеют, трескаются, покрываются пузырями и изъязвляются. В следующем году болезнь, иногда затягивающаяся на 10—15 лет, становится интенсивнее, поражая у некоторых больных мозг и вызывая умопомешательство.

К брошюре доктора Кожухарева приложен портрет одного пеллагрика. Нос и руки его покрыты узловатыми бугорками; кожа имеет вид чешуи крокодила.

Среди земцев, принимающих участие в разговоре о мерах для предупреждения развития пеллагры, есть два – три человека с великорусскими фамилиями, несколько—с молдавскими и польскими. Один из поляков, владелец крупных имений в Бессарабии,—выдающийся земский деятель, энергично работающий на общественную пользу.

Вспоминается Северо-Западный край, поездка по Днепру, пан Стась… И даже как-то не хочется верить, что тот самый поляк, который там будирует, сторонясь русского дела, здесь, на окраине, с таким увлечением отдается ему, внося и свою лепту просвещенного человека в культурную работу русского государства для общего блага, не задаваясь вопросом, кто будет пользоваться этим благом—католик или православный, великоросс, поляк или молдаванин, и довольствуясь сознанием, что оно полезно ближнему человеку, какова бы ни была его национальная вывеска.

Павел Александрович Крушеван, „Что такое Россия? Путевые заметки”
МОСКВА, Типо-литография Высочайше утвержденного Т-ва И. Н. Кушнеревъ и К°, 1896, с. 318-328.

Источник

Запись Воскресный рассказ: П. А. КРУШЕВАН о Бессарабии 1895 года впервые появилась Locals.

Джон Шемякин

Из мира чистогана

Я могу дать совет любому руководителю как мирового (это я про себя), так и локального уровня. Чтобы коллектив, который мается под вашим безумным (это я про себя) руководством, почувствовал себя счастливей, чтобы он сплотился, чтобы он стал ресурсным, цельным и хорошим, т.е. чтобы коллектив стало возможно совершенно безжалостно эксплуатировать, выжимая из него все жизненные соки, а он бы за это ещё и говорил вам устало, но счастливо: "спасибо, ты самый лучший", дайте коллективу живой талисман.

Желательно, теплокровное животное, нуждающееся в заботе.

Не платите консультантам бешеные деньжищи, не терзайте людей тренингами. Дайте коллективу смысл, цель и радость, обогрев нуждающееся существо.

Тут должны прозвучать аплодисменты, крики ликования, сбивчивые признания в любви ко мне, звуки государственного гимна. Я встаю, изящно роняю монокль, кланяюсь на три стороны с достоинством.

Долгое время я сам пытался выступить в роли такого существа. Смотрел на сотрудников смышлёными глазками, тряс прутья решётки, выл, подбегал на зов, лупасил хвостом по паркету. Бесполезно. Никто даже печеньем не побаловал. Как не выворачивай наизнанку пиджачок, как не подтягивай брючки до подмышек, как не приглаживай вихры пятернёй, не добьёшься заботы у городских.

На входе в мою живодёрню есть место для курения. На этом месте мужчины сбиваются в кучки и трудными голосами общаются, не стесняясь в вводных словах, смолят и бычкуют, а дамы, значит, составляют скульптурные композиции, курят красиво, смотрят на прохожих смело, с дерзостью пантер, а друг на друга не смотрят, хотя стоят рядышком и даже общаются.

И вот выхожу я из помещения, чтобы умчаться из этого логова прочь. В зубах сигара, на голове цилиндр, на поводке - заместитель. Сотрудники на меня никакого внимания. Никто на колени не бухнулся. Все столпились и умильно воркуют, но не по моему поводу. Странно, думаю. Подхожу, предварительно намотав поводок с заместителем к столбику при входе. Подхожу, выглядываю тихонько между спин сотрудников своих милых. И вижу - все блестящими глазами таращатся с восторгом на ворону. Ворона пострадавшая. Перебито крыло, ещё и хромает как-то. Но задорная и очень обаятельная. Шкандыбает туда-сюда, смотрит искосо, кокетничает, умная. Ей, гляжу, уже хлебца подкинули ( в карманах что ли носят?). И она с этим хлебцем устраивает красивейшее шоу, подпихивает ногами, хватает в клюв, каркает, хлеб выпадает, она его снова хвать, походит, выразительно хромая туда-сюда, снова каркнет, хлеб на асфальт, аферистка изображает удивление, растерянность женскую, мол, ох, как же так, я ещё так молода и неопытна! господа, господа! помогите, кто чем может посильно, барышне-подростку, угостите даму спичкой, офицерик! Я сам залюбовался простой, но мощной игрой. А прочие так в полном восторге! Даже подзабытый у столбика заместитель. Тоже тянет шею, тоже умиляется.

На следующий день ворона устраивала представление дважды.
Через два дня наша звезда сидела уже на ящичке, который ей кто-то вынес, сбоку от крыльца, Сидела достойно, беженка, но не нищенка, дворянка, дочь полковника, пробираюсь к генералу Врангелю, утеря продовольственных карточек, махновцы, но честь свою сберегла.

Потом я улетел из страны, потом я прилетел обратно, а ворона времени так бездарно как я не теряла, завоёвывала сердца уверенно, хищно.

Захожу в бухгалтерию, она на первом этаже. Мне бухгалтеры что-то рассказывают, вдруг девичий крик: "попугайчик, попугайчик наш пришёл!" Все, извинившись, правда, бросаются от меня прочь к своим столам, достают пакетики, в пакетиках всякая вкусность. Я в полном обалдении смотрю на происходящее. А бухгалтерские девушки открывают окно и через решётку начинают метать на улицу куски пирожных. У меня сердце в первый раз тревожно ёкнуло. Распихиваю, протискиваюсь меж линкоров бухгалтерских, к окну, а под окном красавица наша выкобенивается, хромает с такой, знаете, неистовостью, крыло подволакивает, головой крутит, шкандыбает причудливо. Кабуки как оно есть, драматическая пантомима и выразительная экспрессия. Попугайчик наш пришёл!

Разговоры в перерыве собрания. Раньше водой друг друга окатывали холодной, чтобы в чувства вернуться, глотали пилюли какие-то, выли тихонько, пока я , взрыкая, вылизывал их кровь под своими когтями. Раньше трялись и несли околесицу. А тут, гляжу, лица умильные у всех, улыбаются как счастливые родители, обсуждают, что Маша (попугайчик наш) от кошки отбилась, но надо что-то придумать, чтобы кошки нашу Машу больше не обижали, давайте её в пристрой перенесём, мужчины, вы сможете Машу аккуратно поймать и перенести с ящичком её к нам в пристрой, Сергей, ты как? я, Михаил, согласен!

Вчера серкретарь мой принесла Маше замоченный овёс. Замоченный овёс! Сама пошла, купила... Нет, не так! Вместо расколбаса и движухи под ритмическую порочную музыку, вместо экспресс-знакомств с зажиточными соседями по барной стойке, моя прекрасная секретарь пошла в магазин, купила овёс, принесла овёс к себе домой, замочила его, потом замоченный овёс сложила в баночку, закрутила на баночке крышку, положила баночку в сумку, принесла всё это волшебство на работу, а теперь отпрашиватся у меня. Можно, Д.А., я выйду на некоторое время, покормлю Марию, посидите пока тут, я, наверное, быстро... Не поверил, заревновал даже немного. Кинулся к окну и, плюща нос о тонированнрое стекло, стал напряжённо зырить, не сведут ли ловкие хачи-трюкачи моего секретаря, не хитрит ли она со мной, таким беспомощно доверчивым? Нет! Не хитрит! Кормит, глядь, Марию замоченным овсом! Я кофе могу ждать неограниченное время, документы могут складироваться и падать со стола на пол от груза прошедших лет, я понимаю, я сам был молод. Но, блин, замоченный овёс для Марии меня подкосил.

Я стал волноваться. Я почувствовал в Марии ( бывшем нашем попугайчике) опасного конкурента.

Уезжал из офиса в растрепанных чувствах. Сажусь в авто, гляжу Мария Николаевна хромает вдоль бордюра, подпихивая ногами и клювом пакетик с чипсами. А за ней бредут, как под гипнозом, ещё две вороны, вероятно, подельницы. Мария Николаевна ( статс-дама из бывших попугайчиков) им что-то говорит, поворачивая голову с небрежностью, а те заворожённо внемлют.

Я понял, что при таком развитии событий, через месяц, хозяин моего кабинета может смениться. Что на ящичке в пристрое мне будет даже уютно. Замоченного овса не дождусь, конечно, но ничего, привыкну.

Сегодня утром издал приказ. Взять на полное довольствие Марию Николаевну, оказать ей медицинскую помощь, пригласить ветеринаров уровня не ниже доцентского, затраты произвести из фонда материального поощрения сотрудников, ответственным за исполнение назначить заместителя, которого, кстати, отвязать от столбика при входе, который день там стоит.

Такого немыслимого счастья в коллективе я не видел давно. Года три. С того момента, как я руку сломал на спуске с горы. Все неподдельно счастливы, я так просто в восторге. Хохотал в тишине своего кабинета минут пять. Не выйдет, Мария Николаевна, не дождётесь, сами сидите в вашем пристрое на ящичке! И кулаками об стол -бум! бум!

gilliland.livejournal.com

Запись Воскресный рассказ: Джон Шемякин «Из мира чистогана» впервые появилась Locals.

С. Белкин. Корректор жизни: Рассказы, воспоминания, стихотворения/ - М.,: Издательство «ЭГСИ», 2002. – 208 стр.

Действие в рассказах, составляющих основное содержание сборника, происходит, в основном, в неком Городе, описанном с реалистической, топографической точностью и бытовыми подробностями, в то время как герои, а, вслед за ними, и читатель, оказываются втянутыми в события нереальные, порой мистические… В книгу включены также воспоминания и размышления автора о жизни научно-технической интеллигенции Кишинева конца 70-х годов и стихотворения разных лет.

АРМЯНСКОЕ КЛАДБИЩЕ
Рассказ

Для начала послушайте: Боюканы, Скиносы, Скулянка, Вистерничены, Рышкановка, Отоваска, Валя Дическу, Валя Кручий, Малая Малина, Мелестиу … Это ли не песня?

Кому надо, знают, что все эти слова – названия районов нашего Города, а остальные пусть просто подивятся богатству человеческой фантазии и красоте нашей речи.

А теперь – Армянское кладбище.

В сердце старожила эти слова отзовутся вовсе не так, как у приезжего, или того, кто никогда у нас не был.
Думаю, что в любом другом месте слова эти означали бы место захоронения армян. Но не таков мой чудный и странный Город. На Армянском кладбище, в принципе, конечно, хоронили и армян, но вовсе не они составляли большинство, или были первыми, кто тут похоронен. Это просто центральное городское кладбище. До революции – православное, в годы советской власти – общее.
Кроме него в городе было и есть еще несколько небольших православных кладбищ, большое еврейское кладбище на Скулянке, небольшое польское кладбище.
Так почему же, все-таки, оно называется армянским? Да просто по имени улицы Армянской, берущей свое начало от главного входа на кладбище. А вот название улицы уже связано-таки с армянами: именно здесь некогда располагалось армянское подворье.

Раньше жители Армянской имели возможность, не выходя из дома, наблюдать по нескольку похоронных процессий ежедневно. А нам, жившим на соседней Болгарской, приходилось бежать на звуки оркестра, чтоб посмотреть на медленно движущуюся процессию: впереди несли венки, потом шел оркестр, потом грузовик с открытым кузовом, украшенный коврами и цветами, сразу за грузовиком, шли ближайшие родственники, друзья, потом все остальные. В кузове на коврах возлежал гроб с покойником, окруженный цветами и венками, иногда рядом с ним в скорбных позах сидели рыдающие родственники. Процессия медленно вползала в величественную арку центрального входа, после чего восстанавливалось движение трамваев, – да-да, раньше по Армянской ходили трамваи! – машин и лошадей, – и еще раз «да-да!»: было-таки полно лошадей, впряженных в телеги, чьи колеса громыхали по булыжной мостовой.
Потом зеваки расходятся, и только некоторые жители остаются сидеть на стульях и скамейках возле ворот и дверей. Не столько в ожидании следующей процессии, сколько потому, что они всегда тут сидят.

Мы за процессией не пойдем. Скажем мысленно «мир твоему праху, фие воая Та», и пусть они углубляются, а, немного погодя, и мы заглянем в этот чудный уголок, но пойдем своим маршрутом.

Справа от входа за отдельным решетчатым забором мы увидим небольшое, но красивое воинское кладбище: ровные ряды одинаковых православных крестов, установленных над могилами русских солдат и офицеров, убитых в первую мировую войну. Могилы сооружены во времена, когда наш город входил в состав Румынии, поэтому все надписи сделаны на румынском языке и выглядят, поэтому, несколько необычно: Ivan Erşov, locotеnent; Piotr Sergeev, colonel, и так далее. У входа на мраморных досках подробное описание, начинающееся словами: «Aici odihneşte ofiţerii eroi…»
На другой стороне аллеи, в тени высоких деревьев, окруженные красивыми решетками, мирно покоятся обелиски, кресты, плиты… Недалеко от входа несколько величественных семейных часовен с витражными окнами из цветного стекла, затем аллея поворачивает к Всесвятской церкви. На углу за высокой литой чугунной решеткой покоится многочисленная семья купца Петрашевского. Могила отмечена высокой стелой из черного полированного гранита с портретом самого Петрашевского в розетке из стальных листьев. По соседству вы заметите беломраморное надгробие писателя Шевелова с надписью «Те, кого мы любим, живут…» – так называлась одна из его книг. Потом вы наверняка не пройдете мимо скромной могилки с красивым узорчатым стальным крестом и табличкой с портретом гимназиста лет четырнадцати и надписью на румынском “Leonid Nеaga”, потом будет могила с памятником первому президенту Академии наук Гросулу. До и после нее еще несколько заметных могильных плит и памятников, но ваше внимание уже будет приковано к необычно красивому, с высокими колоннами, надгробью Крупенской, спроектированному самим А.И. Бернардацци.. Старинная семья Крупенских оставила добрый след в истории города. Перед революцией Александр Николаевич Крупенский был предводителем губернского дворянства, его старший брат – послом России в Норвегии. На кладбище есть еще один большой семейный склеп древнего боярского рода Крупенских.
Двигаясь дальше, нельзя не заметить мраморную фигуру, послужившую образцом скульптору Комову для известного памятника Пушкину. На противоположной стороне площади перед церковью обращает внимание удивительное по качеству полировки надгробие купчихи Устиновой, рядом изящная колонна над могилой княгини Дадиани…
Обходя церковь, вы минуете чью-то великолепную усыпальницу, напоминающую парижский Сакре-кёр, превращенную в склад инвентаря, затем глубокий водоразборный фонтан, далее, семейный склеп Гулак-Артемовских, тоже используемый служителями храма как хозяйственная постройка. Напротив входа в церковь большое деревянное распятие. Распятие накрыто жестяной, раскрашенной изнутри, крышей. Там же прибиты маленькие клещи и лестница – символы пыток, страданий и Вознесения.
От церкви лучами отходит несколько аллей. Мне более других памятна та, что идет от склепа Гулак-Артемовских: «Дуракова-Гельт», «Ливиу Делеану», «Власов»… Так можно дойти до перекрестка, где похоронен скульптор Плэмэдялэ, автор памятника Штефану чел Маре. Свое надгробие с бронзовым барельефом-автопортретом скульптор сделал себе заранее. Если от могилы скульптора повернуть направо, можно дойти до могилы поэта Матеевича, чей бюст также был сделан Александром Плэмэдялэ.
Если же от могилы скульптора повернуть налево, окажешься рядом с могилой известного врача Тома Чорбэ, а если от Томы Чорбэ повернуть налево и опять пойти в сторону церкви мимо замечательного бюста корнета Фон Гольбаха, окажешься рядом с самым впечатляющим надгробьем кладбища: внутри высокой узорчатой беседки сидит, склонив голову на левую руку, величественная мраморная старуха. Это скульптурный портрет одной из Крупенских, выполненный в натуральную величину с удивительным мастерством. Старуха сидит, как живая. С фотографической точностью проработаны черты лица, морщинки, кружевной воротник, складки платья… Скульптуры такого качества вообще встречаются весьма редко, а уж в качестве надгробий и подавно.
Не хочу умалять значимость многих других покойников, но, наверное, самым известным среди них был экс-чемпион мира по борьбе, великий русский богатырь Иван Заикин. Да-да, тот самый дореволюционный кумир всей России, знакомец и герой очерков Куприна! После революции он оказался в нашем городе и помер уже после войны, в советское время.
На кладбище еще много старинных и красивых надгробий, много достойных доброй памяти жителей нашего города, и, если бы я взялся составлять путеводитель по кладбищу, я был бы не вправе их не упомянуть, но сегодня у меня другая задача.

Кладбище было одним из мест наших детских и подростковых игр, юношеских и взрослых встреч и посиделок. «А на кладбище все спокойненько, от общественности вдалеке, все культурненько, все пристойненько, и закусочка на бугорке» – правдиво написал Высоцкий.

Моим проводником в этот жутковатый поначалу мир был Колян. Мы жили в одном доме, и приятельствовали, хоть он и был на два года старше. У Коли рано умерла мама. Потом отец женился на другой, и, хоть в семье не было конфликтов, Колян тяжело переживал и потерю матери и женитьбу отца.
Колину маму похоронили здесь, на Армянском кладбище. В первое время после похорон Колян ходил на могилу ежедневно, а с ним и я. Постепенно кладбище становилось знакомым, страхи и скованность пропадали.
Мы бродили среди заросших могил, пробирались между плотно расположенных оград и с интересом читали надписи. Большая часть могил и надгробий появилась здесь еще до революции, поэтому встречалось много «старорежимных»: «Действительный статский советник Феофилакт Курогло», «Купец первой гильдии Никандр Пурчел», «Вдова маiора Горбунова Елизавета Васильевна», «Константин Урсу, инженер». Пытались разбирать полустершиеся надписи, выдолбленные на известковых стелах – наиболее древних надгробиях кладбища. Разнообразие надгробий поражало: высеченные из гранита кресты, обработанные «под дерево» – с сучками и ветками, обелиски из мрамора, габро, лабродорита, металлические ограды, навесы, чугунные и каменные плиты, гигантские мраморные кресты с чугунными терновыми венцами – чего тут только не было! Надписи, кроме русского, были на румынском, молдавском, греческом, немецком, языках. Часто у основания красивого надгробья была прямо по камню нанесена полированная надпись: «Мастерская Цулекъ. Кишиневъ». Многие могилы украшались памятниками в виде мраморных ангелов, часто сохранялись венки из оцинкованной жести, искусно имитировавшие листья и цветы.
Наибольший интерес у нас, конечно, вызывали склепы. Раньше их было много. Выглядели они по-разному. Например, внутри семейного участка, окруженного металлической оградой, среди крестов и других надгробий, могла быть расположена почти горизонтальная металлическая двустворчатая дверь, слегка приподнятая над землей. Если ее открыть, внутрь вас поведут ступеньки лестницы, и вы окажетесь в более или менее просторном помещении, одна стена которого состоит из глубоких ниш. В такую нишу вдвигают гроб с покойником, а вход в нее закрывают мраморной плитой с надписью типа: «Здесь покоится прах рабы Божией девицы Аграфены Поповой, скончавшейся 17 лет от роду 11 марта 1903 года».
Разграбление могил было начато и, в основном, завершено задолго до нашего появления на свет, однако, кое-чему и мы были свидетелями. Охотники до золотых зубов и украшений еще не перевелись, и нам приходилось видеть выброшенные из склепов разворошенные гробы, истлевших или мумифицировавшихся покойников и покойниц, поражаться удивительной сохранности волос и одежды…
Забираться в пустой склеп было страшно, но заманчиво. Было жутко и сладостно преодолевать первобытный страх перед таинственным миром мертвых, на память приходили страшные истории, услышанные от взрослых, но материалистическое воспитание усмиряло подсознание. Мы, в общем-то, знали, что загробного мира нет, что покойники из могил не выходят, что вурдалаков, вампиров, оборотней и прочей нечисти не существует. Но когда с миром мертвых соприкасаешься вплотную, когда страх побеждает знание, когда первобытное чувство рождает образы и ощущения, тогда пионерская уверенность в материалистическом устройстве мира несколько колеблется. Кроме того, есть реальная темнота, сырость, инфекция, могильные черви и насекомые, крышку может кто-нибудь захлопнуть, склеп может, в конце концов, начать осыпаться. Да и милиция страшила больше чертей: за осквернение могилы просто сажали в тюрьму!
Потом все склепы засыпали и забетонировали.

Сейчас кладбище обезлюдело, на нем давно почти никого не хоронят, родственники умерших сами повымирали, а вот раньше на кладбище бывали по-настоящему многолюдные, праздничные дни: вся пасхальная неделя и, особенно, родительская суббота.
К ней начинали готовиться заранее: убирали, сажали цветы, красили оградки. В родительскую субботу на кладбище отправлялись с утра и на весь день. Приносили с собой пасхальные куличи, крашеные яйца, вино. Располагались на могилах родных большими компаниями, с детьми и знакомыми, поминали, выпивали, закусывали и, главное, угощали всех прохожих.
Весь пьяницы города собирались в этот день на кладбищах. Да и не только пьяницы, мы тоже хаживали. Еще бы: не только не осудят, а нальют и дадут закусить со словами: «Помянит, деточка, моего сыночка. Он почти такой как ты был». Тут надо вести себя степенно, принять маленький граненый стаканчик с вином в правую руку, кусок пасхального кулича в левую, произнести: «Пусть земля ему будет пухом» и, не торопясь, выпить. Потом поблагодарить и передвинуться еще на шаг, к соседней могилке, где тебя уже ждут другие, но тоже со стаканчиком, пасхой и яйцами…

К вечеру посетители расходились, а после восьми часов ворота закрывались и сторож бадя Гриша обходил аллеи поторапливая засидевшихся, выдворяя уснувших…
Потом он садился рядом со своей сторожкой у входа и, покуривая, ожидал наступления темноты. Жил он здесь же, в сторожке, куда холодными вечерами и нам вход не был заказан.

Приходить разрешалось и с пустыми руками, но приличнее, все-таки с бутылкой вина. Тогда бадя Гриша добрел и рассказывал страшные истории про покойников, или вспоминал молодость.
Он, похоже, знал обстоятельства смерти каждого здесь погребенного, коих за две сотни лет накопилось очень много. С нескрываемым восхищением вспоминал времена дореволюционные, когда здесь хоронили городскую знать, купцов, священников. «Какие катафалки, какие процессии, какой красоты песнопения, какие переливы колоколов, какие милостыни, какая кутья, какое вино, какие девушки…»
В отличие от нас бадя Гриша верил в Бога. Загробная жизнь была для него явлением очевидным и не удивительным. Всякую смерть он увязывал с грехами и проступками. Если бадя Гриша хотел нас ограничить в шалостях, он прибегал к простому, но действенному педагогическому приему – запугиванию. Показав на старую, заросшую могилу, надгробье которой давно сокрылось кустом сирени, он начинал рассказывать:

– А вот вы не знаете, как этот мальчик погиб? Тоже был из хорошей семьи. Папа был акцызный, жили богато, собственный дом имели на Киевской. Старшая сестренка училась в гимназии Дадиани, а маленький Толечка еще только готовился… Мать была собой очень видная, говорили, что он ее из Италии привез. Каждое утро она с маленьким Толенькой гуляла в казенном саду. Любила она его пуще жизни, но за грехи Господь отнял у нее единственного сына, – бадя Гриша в этом месте мог даже всхлипнуть.

Мы молча ждали продолжения, прижавшись к ржавой решетке ограды.

– Это у них, у католиков запросто, – мужу изменять! – маленькие, утонувшие во многих слоях кожных складок и морщин глазки старика начинали сверкать, а голос наполнялся праведным гневом, – пошел, купил у ихнего попа отпущение грехов, – и все! Опять ноги раздвигай! Весь город знал, что она крутит с сыном Шиманского. А тот бездельник только отцовские миллионы проматывал. Все они такие… Фýте, фýте, чинч минуте… Да-а-а…

Самый нетерпеливый из нас мог нарушить стройный ход воспоминаний и подтолкнуть мысль старика на правильную, как нам казалось, дорожку:

– А мальчик-то, как погиб, бадя Гриша?
– А ты не перебивай! – дед всегда обижался, если его перебивали, – Сейчас узнаешь. Поехали они однажды с Толиком и бонной в своем экипаже на прогулку в Долину Роз. Это, она, стерва, так мужу сказала, что ребенку нужно подышать свежим воздухом, а у самой там свиданка с Шиманским… Ну, поехали. А там тогда не как сейчас. Тогда там плантации чайной розы были. Куда ни посмотри – одни розы. А запах какой стоял… Вот они подъехали к первому пруду, вышли, расположились на лужайке, лошадей распрягли… Мальчик с бонной играет в серсо, извозчик спит, а мамаша-блудница по дорожке туда-сюда, туда-сюда… Хахаля своего ждет. И тот недолго ожидался: рессорная коляска на дутиках подкатила, и сидит он, набриолиненый. Ну, она на подножку, и – в сторону дачи Красовского. Вот так! Укатили прелюбодеи, а Толечка с бонной остался. Играл себе, играл, потом бонна задремала, а мальчик пошел к этому холму из опилок…Ну, в котором летом хранят глыбы льда. Ломовики-то еще утром лед развезли, поэтому там никого и не было. Толечка полез на холм: ему-то любопытно залезть на самый верх, а опилки стали осыпаться, потом и глыба соскользнула. Так его и задавило насмерть! Как был в матросском костюмчике, так красивенький такой в гробике и лежал.
– А что же бонна?
– А что бонна? Проспала она. Ее под суд потом отдали. А надо бы не ее, а гулящую мать! Она, правда, потом, говорят, в монастырь ушла, грехи замаливать. А на похоронах, помню, так убивалась, не приведи Господь! В могилу кидалась…
– Как это?
– Ну, когда гробик опускать стали, она как сиганет вниз. «Заройте меня вместе с ним!» кричит.
– И что?
– Что, что?
– Ну, как ее оттуда вынули?
– Да так и вынули… Не зарывать же при всем народе. А хорошо бы…

У огромного мраморного куба, на котором, облокотясь на мраморный крест скорбел белокрылый ангел, бадя Гриша останавливался и всякий раз вслух читал краткую надпись «Жена мужу».

– Вот ничего не скажу: любила она его – дай-то Бог. Поставила памятник, и через полгода сама померла. Тут же и похоронена. А вот на мою-то могилку прийти будет некому. Зароют, и все…

Детские души искренне отзывались на такой поворот темы, и мы дружно начинали его убеждать:

– Мы придем, дядя Гриша! Обязательно придем. И цветы приносить будем…
– Точно? Не обманете?
– Да нет!
– Ну, ладно, – улыбался старик, – тогда я еще поживу. Можно?

На одной из аллей слева и справа, напротив друг друга обращали на себя две одинаковых оградки и два одинаковых памятника. В одной был похоронен некто Василий Бантыш, в другой – Петр Степаненко. Обоим было по 17 лет, и даты смерти их совпадали. Про них дед Гриша без ругани говорить не мог:

– Это ж эти… Нигилисты, мать их… Лучше бы их тут и не хоронили. С ними надо бы как с самоубийцами – там, за стрельбищем зарыть и все.
– А что они сделали?
– Они, ребята, в жизни разочаровались, прости Господи! Оба из купеческих семей, но книжек начитались – и все! Дури одной только и набрались. Оставили записку: «Жизнь бессмысленна! Ваш мир мы презираем!» – и пиф-паф друг в друга. Поэтому церковь и разрешила их тут похоронить. Вроде как не самоубийцы, а убийцы. А я бы их туда – за стрельбище. Но матери несчастные, правда сказать, до сих пор ходят, оградки покрашены, цветы свежие.

Казалось, не было ни одной могилы, о которой деда Гриша не мог рассказать чего-нибудь необычного:

– А вот эту дамочку, между прочим, муж-офицер застрелил.
– А за что?
– А за то, что она с кобелем путалась. Приходит он домой, а она с овчаркой делом занимается. Он прямо в дверях пистолет достал и –ба-бах! Обоих убил. И ее и собаку.
– А как это она с кобелем путалась?
– Хе-хе… Мал еще такие вопросы задавать! Вот сюда лучше посмотри. Тоже дело было интересное. Гляди-ка. Это все несчастные вдовы, а это ихний муж-убийца. Костаке его звали.

За высокой вычурной оградой на большой площадке расположилось несколько разных надгробий. Ограда уже проржавела, земля заросла травой и мелкими кустами. Было ясно, что за могилами никто давно не ухаживает.

– Он, значит, под той плитой чугунной лежит, а эти все – его жены. Первой была вон та, под черным обелиском. А рядом с ней – могила ее первого мужа, купца и заводчика. От него весь этот участок начался. Когда она овдовела, злодей и посватался. Сам он был какой-то чиновник в городской управе. Человечек неказистый и бедный, но с дальним прицелом в голове. Она его, стало быть, приняла, и поселился он в богатом доме, доставшемся вдове от покойного мужа – вон того, который в углу. Дом этот вы должны знать: на Садовой, где теперь общество дружбы с иностранцами. Не прошло и года, как она померла. Ничем не болела, а умерла от внезапного разрыва сердца. Ну, молодой вдовец вскоре женился на другой. Тоже вдове – из Бельц. Ее муж – сахарозаводчик – погиб в Констанце: упал с лошади и убился насмерть. Вдова сахарозаводчика переехала к Костаке на Садовую, но тоже через год без малого окочурилась. Вот это она похоронена – под ангелом. Так что, на семейном участке своей первой жены Костаке устроил целую братскую могилу из своих других жен. После сахарозаводчика была вот эта, где Евангелие раскрытое. Она тоже была богатой вдовой и тоже умерла от сердца, оставив своему мужу еще одно наследство. Потом он снова женился, но тут Господь сжалился над будущими жертвами. Эту-то Костаке, правда, успел укокошить, но и его черед настал.
– Так он их что, убивал?
– Еще как! Парень он был хитрый, вдовушек выбирал без детей и родственников, чтоб наследство всегда ему доставалось. А вот на последнем разе просчитался. Потому что у нея брат объявился. То он считался без вести пропавшим, а тут вернулся из Америки. Сам тоже богатый. Там в Америке и разбогател. Так вот, когда сестра таким же Макаром, как и предыдущие, от сердечного разрыва сковырнулась, брат возьми и появись из Америки. Наш Костаке загрустил, но делать нечего, наследством пришлось делиться. А этот из Америки, видать, в смерть сестры от сердца не поверил. А когда узнал, что она уже четвертая за последние пять лет, решил дознаться правды. И дознался-таки! Слуг расспрашивал, соседей, следователя нанимал… А пойдемте-ка, ребятки, в сторожку, что-то холодно уже.
– А что же его раньше в тюрьму не посадили?
– Кого?
– Ну, этого, Костаке?
– Ах, этого-то. Дак он же хитрый был. Он их так убивал, что никаких следов.
– Ядами отравливал?
– Хм… Да нет, не ядами… Про яды я вам потом расскажу. Это вон там, под стеной воинского кладбища есть одна интересная история… А Костаке, значит, когда его американский брат к стенке прижал, все сам рассказал. С первой женой у него вышло все вроде как случайно. В ее богатом доме на Садовой была собственная ванна. Такое тогда еще мало у кого было. Ну вот, однажды, когда она легла в ванну, он, как молодой муж, зашел к ней. Стали они играть друг с другом, тут он ее как бы в шутку, за ноги потянул, да так, что она прямо с головой под воду ускользнула. Ну, ускользнула и ускользнула, а он глядит, – она не выныривает. Испугался, вытащил ее, а она уже мертвая. Что делать? Ведь в тюрьму упрячут, и – прощай Садовая в день цветения липы! Он ее, значит, переодел, в кровать уложил и вызвал врача: мол, не знаю, что и случилось, любимая жена с утра не встает и кофе не просит. Врач пришел, осмотрел ее и говорит, дескать, так бывает, что человек во сне от сердечного разрыва умирает. Справки написал, денежки получил, – и вперед ногами, дорогая супружница, прямо к покойному мужу. Второй раз он уже женился с прицелом. Подбирал вдовушку с умом. Пожил с годик, и, – пожалуйте купаться! За ножки ее – дерг! Она спиной по ванне, головой под воду – и все. Затихла. Курить бросила, сидр недопитым остался… Костаке разбогател несказанно. Ванна у него стала заместо пистолета. Если б не этот из Америки, продолжал бы он вдовушек купать еще долго.
– А что же, когда его брат разоблачил, его в тюрьму не посадили?
– А он его сам прибил. До правды дознался и говорит: «Поехали теперь со мной». Взял коляску, сам сел вместо кучера и повез его в сторону Старой почты. Там по дороге агромаднейший карьер имеется. Подошли они к самому краю. «Прыгай вниз» говорит американец. Костаке сначала не хотел, уговаривал, деньги предлагал, но парень, видать в Америке не порошки в аптеке смешивал. Он ему к-а-а-к даст – и все. Подошвы так и не нашли. Брат, значит, уехал в Америку, Костаке, как погибшего случайно похоронили с женами, а в их доме на Садовой долго никто не хотел селиться: шутка ли – пять трупов за пять лет! Вот теперь общество любви и дружбы с иностранцами завели.
– Дед, а ты-то откуда про это знаешь? Ведь ни суда, ни следствия, никаких свидетелей нет?
– А работа у меня такая. Я тут про всех все знаю. Заходите-ка ребята, погреемся.

Мы забились в тесную сторожку. Дед Гриша включил электрический чайник.

– Сейчас вот чайку попьем. А ну-ка, Колян, давай, сбегай. Вот тебе пустая бутылка, а вот денежки… Ой. Погоди-ка. Тут только пятьдесят пять копеек. Это сколько же не хватает?
– Если на «Вин де масэ», то надо еще пятнадцать копеек. Тогда с бутылкой будет ровно восемьдесят семь.
– А ну, у кого пятнадцать копеек есть?

В складчину мы насобирали только одиннадцать.

– Ничего, хватит. Скажи Захару, что я потом отдам. Скажи, что для меня.

Колян побежал, а бадя Гриша выложил на стол бумажный кулек с подсохшими пряниками и тарелку с брынзой.

– Ты старую заварку слей сюда в стакан, а в чайник добавим немножко свеженькой. Гулять, так гулять!

Я выполнил все указания и под внимательным взглядом деда подсыпал немного чая из пакетика в заварной чайник, заполненный до половины старыми, разбухшими листьями, которые заваривали, наверное, раз десять.

– Дядя Гриша, а все-таки, откуда вы все знаете? Про этого Костаке? Как он их убивал, и все такое?
– Эх, пионер-пионер…. «Хочу все знать…»

Тут закипел чайник и дед, обмотав тряпкой руку, ухватился за проволочную ручку и стал заливать заварку.

– Ладно, скажу. Этот брат американский перед отъездом зашел на кладбище. А было уже поздно, я его и пускать поначалу не хотел. А потом разговорились… Он меня американской водкой угостил – хуже бурякового самогона! Посидели мы, значит, он мне все и рассказал. Вот так, пионер! «Будь готов!» – Всегда готов!» «За мир во всем мире и существование систем!» Понял?

Вернулся Колян. Привычным движением дядя Гриша прижал сургучное горлышко бутылки к полу, повертел, чтоб сургуч отвалился, обтер горлышко рукой и поставил «фугас» на стол.

– Дядя Гриша, можно я открою?
– Ну, давай, открывай… Кружок «Умелые руки»…

Я старательно ввинтил штопор, затем поставил бутылку на пол, зажал ее ногами и медленно потянул пробку. Я уже знал, что тянуть надо медленно, что ввинчивать надо под углом, поэтому в успехе был почти уверен. Пробка беззвучна вышла, дядя Гриша сказал: «Молодец. Теперь наливай». Я наполнил маленькие грязноватые граненые стаканчики. Засохшее на дне вчерашнее вино выглядело как фиолетовые чернила, но я знал, что оно быстро и благополучно растворится в вине новом.

– Ну, фиць сэнэтошь, – сказал дядя Гриша и мы чокнулись.

Выпив, все закусили брынзой, отламывая по кусочку от большого куска, лежавшего в тарелке. Потом дядя Гриша сказал:

– Вы тут пока посидите, а я схожу, кой-где лампадки проверю. А то темнеет уже.

Когда он вернулся, было совсем темно.

– Бадя Гриша, а тебе не страшно в темноте по кладбищу ходить? – спросил я.
– Так вы же тут, рядом. Чего мне с такими богатырями бояться?
– Нет, серьезно? Все-таки страшно, а?
– Да как сказать… Живых надо бояться, а не мертвых. Были, конечно, времена, когда тут ночью такое творилось… По склепам бандиты прятались. Вот тогда и правда страшно было. А теперь чего бояться?
– Ну а мертвые из могил разве не выходят? Или пусть не мертвые, а черти там, бесы всякие… – подключился Колян.
– К кому Господь попустит, к тому диавол и домой придет. Он всегда рядом. Ты только войди в искушение, в злобу, да хоть бы и в простую обиду. Он тут как тут, и ты его не узнаешь. Не заметишь, как под тебя местечко на адовых кострах готовят, Господи прости. А насчет того, чтоб мертвые из могил вставали… Я вот тут, почитай, всю жизнь, а мне годков много, и ни разу не видел, чтоб мертвые из могил вставали.
– Так что, можно значит и ночью по кладбищу пройти?
– Можно-то можно, да только зачем это тебе, Никушор?
– Для воспитания мужества, – ответил Колян.
– Да не пройдешь ты, кончай базарить, – вступил я.
– А вот и пройду! Спорим?
– Да че с тобой спорить?
– А ну, пацаны! Кончили шуметь! Тут один уже спорил – на том конце его могила. Завтра покажу, а сегодня поздно уже, вам по домам пора.
– Дядя Гриша, расскажи. Еще совсем не поздно.
– Про что рассказать?
– Ну про того, у которого на том конце могила, который спорил…
– Тихо тогда.. Ладно… Расскажу ...

Дядя Гриша долил вина в наполовину пустой стакан, выпил, закусил серым хлебом с кусочком брынзы, вытряхнул из мятой пачки «Нистру» сплющившуюся сигарету, размял ее, закурил, и, только после двух затяжек, начал:

– Лет десять, а может и побольше уже, появился здесь такой парень вертлявый… Федор его звали. Он воевал, на фронте потерял одну руку, но работал у нас в мастерских, плотником. Сам он с Украины, но вот после войны здесь оставался. Погулять и выпить не дурак, и очень уж любил хвастаться. Про войну как начнет трепаться, – и не подходи! Разве что Гитлера в плен брать не пришлось, а все остальное – он! Полный герой и нет ему равных. А уж как выпьет – беда: «Я семьдесят семь раз ходил в штыковую атаку, я Одессу освобождал, я вражеский самолет из берданки подбил…» А ведь не он один воевал. Там, в погребке у Самсона на Болгарской, где мужики каждый вечер собирались, – много было и раненых, и героев… С обеих сторон причем. Только те, кто в румынской армии, то есть за Гитлера воевали, те, конечно, помалкивали. Ну, вот, сидим так компанией, выпиваем, фронтовики про войну вспоминают, Федор, как обычно, впереди всех похваляется. Начал трепать про то, как он ночью в одиночку ходил за линию фронта языков брать. Тут кто-то из мужиков и говорит: «На фронте, – грит, – все мы храбрые. А ты сейчас вот можешь, например, через кладбище пройти?» Федор ржать начал, – я тя умоляю! «Ну, – грит, – нашел мне задание! Да я не то что на кладбище… Да я этих кладбищ видел-перевидел! Да хоть сейчас!» Ну у мужиков по пьянке дури в башке много – начали кричать, заводить друг друга. А один такой был Степан, – самый клятый, – поспорил-таки с Федором. Решили, значит, так. Пусть он прямо сейчас, – а время было позднее, около двенадцати, – пройдет через все кладбище и обратно. А кладбище тогда было раза в два больше: там, где кинотеатр построили, и где больница – все это было кладбище. Федору, стало быть, надо пройти до самого конца и вернуться обратно. Если он пройдет, Степан будет платить за него целую неделю, сколько бы тот не выпил. Вот так! Ну, ладонь в ладонь вложили, Самсон разбил. А чтоб было без обмана, Самсон же и дал Федору свою финку с цветной наборной рукоятью: как дойдет до могилы немецких летчиков, воткнет в холм финку. Потом пусть возвращается. Если мы утром финку там найдем, значит дошел Федор до конца.

Дядя Гриша аккуратно загасил крошечный окурок, чудом удерживаемый пальцами, положил в стеклянную банку, где лежало уже множество его собратьев, чья участь – быть употребленными в самокрутках, налил себе еще немного вина, отхлебнул и продолжил.

– Ну, на дорогу опять выпили. Федор, конечно, продолжал насмехаться. Мы, правду сказать, уже подумали, что Степан промахнулся: задание и вправду пустяковое. Хотя времена были лихие. Можно было на кладбище на таких бандюков нарваться, что костей не соберешь. Но уж, раз сговорились, отступать некуда. Даже Степан стал сам себя подбадривать – все равно, мол, деньги вместе пропьем. Что так, что эдак, а своим мужикам поставить дело благородное. Короче, пошли мы все вместе до ворот, на ступеньках магазина попрощались и сели его ждать. Выпивка у нас еще и с собой была, так что он даже говорил: «Вы мне там глоточек на разогрев оставьте!» А дело было в ноябре, холодать уже стало. Короче, пошел он в своей фронтовой шинели с пустым рукавом, а мы остались тут вот, на крыльце. Погода была мокрая – мелкий дождь, даже, кажется, со снегом. Мы костерок разожгли, решили дождаться уж его. Ну, сколько, думаем, ему идти – ну два часа! Никак не больше. Даже если с пути сбиться. А там ведь темно, лампад и тех было мало. Да дождь и слякоть. Короче, мы сидим, а он там идет. Прислушиваемся – тихо. Ветер воет, деревья шумят… А так – ни криков, ни выстрелов. Как он там шагал, кто теперь знает? Наверное, было и ему жутковато. То тени шевелятся от лампадок, то лист мокрый в лицо попадет. Да и в склеп открытый можно угодить. Так вот мы сидим и прикидываем: вот уж дошел, наверное, вот уж пол пути обратно прошел, вот сейчас появится… А его все нет и нет. Дождь кончился, тишина настала. Мы к воротам подошли, высматриваем, – нет никого, мы покрикивать стали, – не откликается. Ждали, ждали, да и пошли за ним. Шли, окликали, в склепы спичками светили… Так до немецких летчиков и дошли. Вот тут-то мы нашего Федюху и увидали: лежит лицом в землю. Вот так-то, ребята! А ведь он, и правда, героем на войне был, а тут вот так.

Допив вино, бадя Гриша достал новую сигарету, закурил, закашлялся, потом, покряхтывая «о-хо-хо», поднялся с лавки:

– Ну, что, пора по домам, пацаны… Да и мне давно пора в снах сторожить, наверняка кого-то уже проворонил…
– Бадя Гриша…
– А?
– Так чего же с ним случилось-то?
– С кем?
– Ну с этим, Федором?
– А ты что же, так и не понял?
– Не-а.
– И ты? – спросил он меня.
– Не-е, я тоже не понял.
– Да-а-а, пионеры… Не поняли, значит… Придется растолковать. А то вы коммунизм не построите. Значит так. Как дело было никто не видел, а только по нашему мнению дело было так. Дошел наш Федюха до условной могилы, достал финку и, как договорились, воткнул ее в могильный холм. Повернулся назад, а за шинель его кто-то держит! Вот тут видать, весь страх его и захватил! Пока шел – боялся, страх внутри копился, а тут – все! Видать ему и привиделось, как его из могилы костлявая за полу шинели ухватила и не пускает. Организм, видать, от ужаса онемел, сердце и разорвалось. С войны живой, хоть и без руки, пришел, а тут – хлоп, и нет человека. Такая вот глупая смерть. Так что, пацаны, не спорьте понапрасну и не бахвальтесь. Ну, все на сегодня. Марш по домам.

Мы засобирались, вышли на порог сторожки, и я спросил Коляна: «А я так и не понял с чего он так испугался? Ты понял?» «Ну чё, понятно… От разрыва сердца…» «Я не про то: кто его из могилы за шинель держал?»

– Про что вы там, пионеры, шепчетесь? – раздался голос деда.
– Ну, мы это… Кто же его за шинель держал?
– А-а-а… Все! Ясно! Коммунизма не будет… Хоть вы и навсегда готовы. Последнее объяснение для двоечников из кружка «умелые руки». Когда мы Федю нашли, у него угол шинели был Самсоновой финкой пробит и к земле приколот. Он, значить, как до могилы дошел, нож воткнул, а при этом не заметил, как собственную шинель к могиле пришил. Обернулся назад идти, а шинель кто-то держит! Вот и испугался. Вот чего бывает, братцы, в жизни. А в смерти, дети, ничего не бывает, – только смерть, прости Господи… Все, пацаны, пока, ноаптя бунэ, сомн ушор.

Запись Воскресный рассказ: Сергей Белкин «Армянское кладбище» впервые появилась Locals.

Вот какие дела: я был на нуле несколько раз, возвращался к жизни несколько раз, делал это снова и снова. Я начинал новые карьеры. Люди, знавшие меня тогда, не знают меня сейчас. И так далее.

Мне несколько раз приходилось менять карьеру. Иногда потому, что мои интересы менялись. Иногда потому, что я уже сжег за собой все мосты, иногда – потому, что мне ужасно нужны были деньги. А иногда просто потому, что я ненавидел всех людей, с кем мне приходилось работать по моей старой профессии, или они ненавидели меня.

Есть и другие способы изменить себя, так что относитесь ко всему, что я говорю, с долей скепсиса. Это просто то, что сработало для меня, а как я видел впоследствии, сработало для еще нескольких сотен людей. Я видел это в интервью, в письмах, которые люди мне писали, за последние двадцать лет.

Вы можете тоже попробовать – а можете и не пробовать.

 1. Изменение себя никогда не прекращается

Вы меняете себя каждый день. Всегда что-то движется. Но каждый день вам предстоит решать: идти вперед или назад.

2. Надо начинать с нуля

Все категории из прошлой жизни – лишь тщеславие. Вы были врачом? Вы учились в элитном университете? У вас были миллионы? У вас была семья? Никому нет дела. Вы потеряли все. Вы – ноль. Не пытайтесь доказать, что вы что-то большее.

 3. Вам нужен ментор

Иначе вы пойдете на дно. Кто-то должен показать вам, как двигаться и как дышать. Но не волнуйтесь насчет поиска ментора (читайте дальше).

Три типа менторов

• Прямой. Человек, который рядом с вами, который покажет, как это удалось ему. Что «это»? Подождите. Кстати, менторы – это не гуру из фильмов о каратистах. Большинство менторов вас будут ненавидеть.

• Косвенный. Книги. Фильмы. 90% менторства можно получить за счет книг и других материалов. 200-500 книг равны одному хорошему ментору. Меня все спрашивают: «Какую книгу прочесть?» Я не знаю ответа. Вы найдете от 200 до 500 хороших книг, которые вам стоит прочесть. Читайте вдохновляющие книги. Каковы бы ни были ваши убеждения, каждый день укрепляйте их через чтение.

• Ментор – это все, что угодно. Если вы на нуле и горите желанием изменить себя, все, на что вы посмотрите, станет метафорой того, чего вы хотите добиться. Дерево, которое вы видите, и корни, которые вы не видите, с подземной водой, питающей его – это метафора компьютерного программирования, если вы свяжете все воедино. И все, на что вы посмотрите, будет связываться воедино.

 4. Если у вас нет страсти к чему-либо, не волнуйтесь

У вас есть страсть к здоровью. Начните с этого. Идите маленькими шажками. Чтобы преуспеть, не нужна страсть. Делайте свое дело с любовью, и успех будет естественным симптомом.

 5. На изменение себя потребуется пять лет

Вот как пройдут эти годы:

• Первый год: вы мечетесь, читаете все подряд и просто начинаете что-то делать.

• Второй год: вы знаете, с кем нужно говорить, с кем налаживать связи. Вы занимаетесь делом каждый день. Вы видите карту своих будущих путешествий.

• Третий год: вы уже достаточно хороши, чтобы зарабатывать деньги. Но может быть, на жизнь их пока не хватает.

• Четвертый год: вы хорошо зарабатываете.

• Пятый год: вы сколачиваете состояние.

Иногда годы 1-4 вызывают у меня расстройство. Я думаю: «Почему оно никак не случится?» Я бью кулаком по стене, мне больно, я бросаю на пол кокосовый орех, это такой странный ритуал. Это нормально. Просто продолжайте. Или прекратите и выберите новое поле. Это не важно. В конце концов вы все равно умрете, и тогда измениться будет уже трудно.

6. Если вы делаете это быстрее или медленнее, значит, вы делаете что-то не так

Хороший пример – Google.

7. Суть не в деньгах. Но деньги – нормальный показатель

Когда люди говорят «дело не в деньгах», они должны придумать другой показатель для измерения.«А может, просто делать то, что любишь?» Много будет дней, когда вам будет неприятно то, что вы делаете. Если вы занимаетесь этим лишь из любви к делу, это займет гораздо больше пяти лет.Счастье – лишь позитивное ощущение в мозгу. В какие-то дни вы будете несчастливы. Наш мозг – это инструмент. Он не определяет нас.

8. Когда вы можете сказать: «X – вот мое дело!» (X – ваша новая профессия?)

Сегодня.

9. Когда я могу начать заниматься X?

Сегодня. Если вы хотите быть художником, купите холст и краски, начните покупать по очереди свои 500 книг – и начинайте рисовать. Если вы хотите писать, делайте эти три вещи:

• читайте;

• пишите;

• выберите любимого автора и дословно напечатайте ваш любимый его рассказ. Задумайтесь, почему он написал каждое из этих слов. Сегодня он ваш ментор.

Если вы хотите начать бизнес, начните прорабатывать идею бизнеса. Изменение себя начинается сегодня. Каждый день.

10. Как я заработаю денег?

К третьему году вы вложите в новое дело 5000-7000 часов. Это достаточно, чтобы быть в топ-200 или топ-300 во всем мире, какова бы ни была ваша область. А если вы входите в топ-200, то почти в любой области этого достаточно, чтобы заработать на пропитание.

К третьему году вы уже будете знать, как заработать. К четвертому году вы сможете нарастить масштаб и реально заработать. Некоторые люди останавливаются на четвертом годе.

К пятому году вы войдете в топ-30 или хотя бы топ-50, так что сможете заработать состояние.

11. Что такое «это»? Как понять, чем мне надо заняться?

Это любая область, по которой вы чувствуете себя в силах прочесть 500 книг. Сходите в магазин и найдите ее. Если три месяца спустя вам станет скучно, вернитесь в магазин.

Разочаровываться – это нормально. Затем и нужны провалы. Успех лучше провала, но самые важные уроки мы получаем из провалов.

Очень важно: не надо спешить. За всю свою интересную жизнь вы много раз сможете изменить себя, и много раз вам это не удастся. Это тоже весело.

Много попыток превращают вашу жизнь в книгу рассказов, а не в учебник. Некоторые люди хотят, чтобы их жизнь была учебным пособием. Моя жизнь – к лучшему это или к худшему – это книга рассказов.

Вот почему изменение себя происходит каждый день.

 12. Решения, которые вы принимаете сегодня, завтра будут в вашей биографии.

Принимайте интересные решения, и ваша биография будет интересной.

Решения, которые вы принимаете сегодня, завтра станут частью вашей биологии.

13. Что, если мне нравится что-то экзотическое? Библейская археология или войны XI столетия?

Повторите вышеописанные шаги, и к пятому году вы сможете быть богаты. Мы не знаем, как. Не нужно искать конец пути, когда вы совершаете только первые шаги.

 14. Что, если моя семья хочет, чтобы я стал бухгалтером?

Сколько лет своей жизни вы обещали отдать своей семье? Десять? Всю жизнь? Тогда ждите следующей жизни. Ваш выбор.

Выбирайте свободу, а не семью. Свободу, а не предубеждения. Свободу, а не правительство. Свободу, а не удовлетворение чужих запросов. Тогда вы удовлетворите свои.

 15. Мой ментор хочет, чтобы я шел его путем

Это нормально. Освойте его путь. Затем сделайте по-своему. С уважением.

К счастью, никто не приставляет вам к голове пистолет. Тогда бы вам пришлось выполнять его требования, пока он не опустит пистолет.

16. Мой супруг (супруга) волнуется – кто позаботится о наших детях?

Человек, который меняет себя, всегда находит свободное время. Часть изменения себя – это находить моменты и перекраивать их так, как вы хотели бы их использовать.

 17. Что, если мои друзья посчитают меня безумцем?

Что это за друзья?

 18. Что, если я хочу быть космонавтом?

Это не изменение себя. Это конкретная профессия. Если вам нравится космос, профессий много. Ричард Брэнсон хотел быть космонавтом и создал Virgin Galactic.

19. А если мне нравится выпивать и тусоваться с друзьями?

Прочтите этот пост еще раз через год.

 20. А если я занят? Изменяю супругу или супруге или же предаю своего партнера?

Прочтите этот пост еще раз через два-три года, когда вы будете на мели, без работы и противны всем.

 21. А если я вообще ничего не умею?

Прочтите снова пункт 2.

 22. А если у меня нет диплома или от него никакого толку?

Прочтите снова пункт 2.

 23. А если мне нужно сосредоточиться на выплате ипотеки или другого кредита?

Прочтите снова пункт 19.

 24. Почему я все время чувствую себя аутсайдером?

Альберт Эйнштейн был аутсайдером. Никто из облеченных властью людей не нанял бы его на работу. Каждый чувствует себя иногда мошенником. Величайшее творчество рождается из скепсиса.

 25. Я не могу прочесть 500 книг. Назовите одну книгу, которую нужно прочесть ради вдохновения

Сразу бросьте это дело.

 26. А если я слишком болен, чтобы менять себя?

Изменение подстегнет все полезные вещества в вашем теле: серотонин, дофамин, окситоцин. Двигайтесь вперед, и может быть, вы не выздоровеете совсем, но станете здоровее. Не используйте здоровье как оправдание.

И наконец, сначала перестройте свое здоровье. Больше спите. Лучше питайтесь. Занимайтесь спортом. Это ключевые шаги к изменению.

 27. А если мой партнер меня подставил, и я все еще сужусь с ним?

Бросьте тяжбу и больше никогда о нем не думайте. Половина проблемы была в вас.

 28. А если меня сажают в тюрьму?

Прекрасно. Перечитайте пункт 2. В тюрьме прочтите побольше книг.

 29. А если я робкий человек?

Сделайте слабость своей силой. Интроверты лучше умеют слушать, сосредоточиваться, у них есть способы внушать любовь к себе.

 30. А если я не могу ждать пять лет?

Если через пять лет вы планируете оставаться в живых, можно начать сегодня.

 31. Как налаживать контакты?

Стройте концентрические круги. Вы должны быть в середине. Следующий круг – друзья и семья. Потом – онлайновые комьюнити. Потом – люди, которых вы знаете по неформальным встречам и чаепитиям. Затем – участники конференций и авторитеты в своей области. Затем – менторы. Затем – клиенты и те, кто создает богатство. Начните пробираться через эти круги.

 32. Что, если мое эго начнет мешать тому, что я делаю?

Через полгода-год вы вернетесь к пункту 2.

 33. Что, если страсть у меня вызывают две вещи? И я не могу выбрать?

Соедините их, и вы будете лучшим в мире по этому сочетанию.

 34.А если я настолько увлечен, что хочу учить других тому, чему учусь сам?

Читайте лекции на YouTube. Начните с аудитории в одного человека и смотрите, растет ли она.

 35. А если я хочу зарабатывать деньги во сне?

На четвертый год начните отдавать на аутсорсинг то, что делаете.

 36. Как находить менторов и авторитетов?

Когда вы накопите достаточно знания (после 100-200 книг), напишите 10 идей для 20 разных потенциальных менторов.Никто из них вам не ответит. Напишите еще 10 идей для 20 новых менторов. Повторяйте это каждую неделю.

Составьте рассылку для всех, кто вам не ответил. Повторяйте, пока кто-нибудь не ответит. Пишите блог о том, как что-то изучаете. Стройте сообщество вокруг того, как вы превращаетесь в эксперта.

 37. А если у меня не получается придумывать идеи?

Тогда практикуйтесь в этом. Идейные мускулы склонны атрофироваться. Их нужно накачивать.

Мне трудно дотянуться до кончиков пальцев на ногах, если я не буду делать этого каждый день. Надо делать это каждый день в течение какого-то времени, прежде чем это будет даваться мне легко. Не ждите, что с первого дня у вас будут появляться хорошие идеи.

 38. Что еще почитать?

ПОСЛЕ книг можно читать сайты, форумы, журналы. Но большая их часть – мусор.

 39. А если я делаю все, что вы говорите, но все равно, похоже, ничего не получается?

Получится. Просто подождите. Продолжайте менять себя каждый день.Не пытайтесь найти конец пути. Вы не разглядите его в тумане. Но вы можете увидеть следующий шаг, и вы поймете, что если совершите его, то в конце концов дойдете до конца пути.

 40. А если я начинаю чувствовать себя подавленно?

Час в день сидите в тишине. Нужно вернуться к своей сути.Если вам кажется, что это звучит глупо, не делайте этого. Живите дальше со своей депрессией.

 41. А если нет времени сидеть в тишине?

Тогда сидите в тишине по два часа в день. Это не медитация. Надо просто сидеть.

 42. А если мне станет страшно?

Спите 8-9 часов в сутки и никогда не занимайтесь сплетнями. Сон – первый секрет хорошего здоровья. Не единственный, но первый. Некоторые люди пишут мне, что им нужно только четыре часа сна, или что в их стране тех, кто много спит, считают ленивыми. Эти люди потерпят поражение и умрут молодыми.

Что же до сплетен, то наш мозг биологически запрограммирован иметь 150 друзей. И когда вы общаетесь с одним из друзей, вы можете сплетничать о ком-то из остальных 150. А если у вас нет 150 друзей, то мозг захочет читать журналы со сплетнями, пока ему не покажется, что у него есть 150 друзей.

Не будьте так глупы, как ваш мозг.

 43. А если мне все кажется, что у меня никогда ничего не получится?

По 10 минут в день практикуйтесь в благодарности. Не подавляйте свой страх. Замечайте свой гнев.Но также позволяйте себе быть благодарным за то, что у вас есть. Гнев никогда не вдохновляет, а благодарность – вдохновляет. Благодарность – это мост между вашим миром и параллельной вселенной, где живут все творческие идеи.

 44. А если мне постоянно приходится иметь дело с какими-то личными дрязгами?

Найдите других людей, с которыми можно находиться рядом.Человек, меняющий себя, постоянно будет встречать людей, которые пытаются его подавить. Мозг пугается изменений – это может быть небезопасно. Биологически мозг хочет для вас безопасности, а изменение – это риск. Так что мозг будет подсовывать вам людей, пытающихся вас остановить.Научитесь говорить «нет».

 45. А если я счастлив на своей офисной работе?

Удачи.

 46. Почему я должен доверять вам? Вы столько раз терпели поражения.

Не доверяйте мне.

 47. Станете ли вы моим ментором?

Вы уже прочли этот пост.

Follow him on Twitter @jaltucher.

Оригинал текста:  techcrunch.com

Запись Воскресный рассказ: Джеймс Алтучер «Шпаргалка по обновлению себя» впервые появилась Locals.

После еврейского погрома в Кишиневе "неожиданно и без предварительного запроса" Бессарабским губернатором бы назначен князь Сергей Дмитриевич Урусов.

Правительство не ошиблось, назначив Урусова Бессарабским губернатором. Именно благодаря его деятельности на этом посту произошло успокоение кишиневских евреев после жесточайшего погрома. 12 ноября 1905 г. ему прислал телеграмму председатель правления общества пособия бедным евреям г. Оргеева Бессарабской губернии. В телеграмме говорилось, что первое собрание общества "единогласно решило избрать Ваше Сиятельство почетным членом. Ваши заслуги перед нашим краем слишком серьезны, чтобы забыть о них".

В качестве воскресного рассказа, предлагаем почитать открывок из его книги "Записки губернатора".

Князь С.Д. Урусов

Записки губернатора

(Отрывок из книги)

Глава вторая

Из Петербурга я уехал 17-го июня, забрал в Москве заказанное раньше платье и другие вещи и, остановившись на два дня в Калужской губернии, в нашем имении, выехал 21-го вечером, со станции Воротынск, в Киев-Раздельную-Кишинев. Меня проводили на станцию семья и несколько соседей. Ехал я совершенно один и всю дорогу изучал Бессарабский адрес-календарь, высланный мне правителем губернаторской канцелярии, стараясь запомнить фамилии служащих и даже имена и отчества тех из них. с которыми предстояло часто встречаться, а также читал, с большим интересом, приобретенную в Петербурге книгу „Бессарабия“, – издание местного уроженца и публициста Крушевана. Книга эта, нечто вроде сборника, с портретами и рисунками, значительно облегчила мне первоначальное знакомство с городом и губернией.

Рано утром 23-го июня я пересел на станции Раздельной в особый вагон, предоставленный мне железнодорожным начальством, и стал подвигаться к Днестру, границе Бессарабской губернии, на которой мне предстояло увидеть первый, по пути, уездный город Бессарабии – Бендеры.

Я писал вице-губернатору Устругову, чтобы он не объявлял о времени моего приезда в Кишинев, желая избежать парадной встречи губернатора, на вокзале, местными властями. Такого рода встречи общеприняты, хотя ни для кого не обязательны. Дурная сторона их заключается в том, что многие из служащих в городе едут встречать губернатора не по своей охоте и бранят его за это в глубине души, другие не едут, пользуясь большею самостоятельностью своего положения, и, вместе с тем, невольно останавливаются на мысли, что их воздержание будет истолковано как протест или нежелание воздать должное начальнику губернии. Все следят друг за другом, уговариваются и, в последнюю минуту, изменяют сговору: появляются внезапные болезни, или внезапная потребность съездить на вокзал проводить родных, случайно едущих с тем же поездом, который привез губернатора, и, таким образом, не ездя на встречу последнему, все-таки его встретить. Словом, около вопроса об этой встрече всегда возникают разговоры и суета, которых приятно бывает избежать. Поэтому я просил вице-губернатора ограничить число встречающих меня на вокзале лиц пятью: полицмейстером, исправником, правителем канцелярии и двумя чиновниками особых поручений, рассчитывая, сверх того, видеть с ними самого управляющего губернией вице-губернатора, если, как я выразился в своем письме, „Его Превосходительство пожелает оказать мне честь и удовольствие, дав мне возможность познакомиться с ним при самом вступлении моем в Кишинев, а чрез его посредство и с прочими подчиненными мне должностными лицами“. Однако, знакомство наше произошло раньше, нежели я ожидал. Подъезжая к Бендерскому вокзалу, я увидел в окно платформу, запруженную народом, расставленным в порядке, с проходом посредине. В проходе поместился, в мундире, с цепью на шее и с хлебом-солью на блюде, городской голова с ассистентами: полиции было стянуто на вокзал великое множество, а впереди толпы, в мундире, с лентой через плечо, стоял седой старик, Устругов, вошедший ко мне в вагон в сопровождении местного исправника и чиновников особых поручений – Л. и Ш.

Наскоро поздоровавшись с вошедшими и обменявшись с ними несколькими словами, я вышел из вагона, направился к городскому голове, ответил кратко на его приветствие и принял от него хлеб-соль. Поговорив по несколько минут почти со всеми должностными лицами города и обнаружив некоторое знакомство с городом и уездом, почерпнутое во время дороги из чтения крушеванского сборника, я вошел на площадку своего вагона и, обернувшись лицом к публике, приложил руку к фуражке, в знак благодарности за встречу. Присутствующие, сняв шляпы, начали громко кричать „ура“, причем особенно старались евреи, которых можно было отличить по экспансивности темперамента и по тому жадному любопытству, с которым они на меня смотрели, показывая на меня пальцами, толкая друг друга и переговариваясь по поводу произведенного мною впечатления. В это время поезд двинулся, и я вошел в вагон, заняв с Уструговым отдельное купе. Полуторачасовой проезд до губернского города я провел в разговоре с вице-губернатором, сообщившим мне неприятную новость о том, что в Кишиневе можно ожидать со дня на день беспорядков, в виду того, что евреи, составляющие половину 140-тысячного населения города, под предлогом разорения и затишья в торговле и производстве, не принимают христианских рабочих, носят траур, не ходят на гулянья, в результате чего, с одной стороны, особенно резко проявилась племенная рознь и взаимная отчужденность населения, а с другой получилась масса безработного люда, готового во всякое время начать беспорядки. Местные войска, не отпущенные в лагери, по словам Устругова, роптали и в общем были настроены к евреям враждебно; также враждебно был настроен по отношению к евреям сам Устругов, предупредивший меня, что с этой „язвой“ поделать ничего нельзя. С таким невеселым впечатлением мы приехали в Кишинев.

На паре белых лошадей, в открытой коляске, мы поехали с Уструговым сначала предместьем города, а затем длинной Александровской улицей, главной артерией Кишинева, отделявшей нижнюю торговую и старую часть от верхней, новой её части. На тротуарах стояли густыми рядами мужчины, женщины и дети. Они кланялись, махали платками, а некоторые из них даже становились на колени, что меня, не привыкшего к таким картинам, чрезвычайно поразило. Евреи, видимо, составляли большинство толпы. Мы приехали прямо в собор, а затем в губернаторски дом, где меня любезно встретил и пригласил завтракать генерал Раабен. После завтрака я сделал визит архиерею, викарному епископу, армянскому архиепископу, вице-губернаору, трем генералам, губернскому и уездному предводителям дворянства, председателю и прокурору суда, председателю губернской земской управы, управляющему казенной палатой и городскому голове, назначив на следующий день, в 11 час, прием всех желающих представиться новому губернатору. Время, часов до 7 вечера, я провел в беседе с моим Предшественником, а после семи, переодевшись в штатское платье, я вышел „калиткою садовой“, с чиновником особых поручений Ш–им, побродить по городу.

Прежде всего мы направились в ту часть Кишинева, которая наиболее пострадала от погрома. Следы его были еще очень заметны. Во многих домах сломанные окна и двери были забраны тесом, кое-где виднелись поломанные крыши и разрушенные печные трубы. Но главные последствия погрома, как я скоро увидел, надо было искать не во внешних повреждениях, а в нарушенном обычном труде, в застое промышленности и торговли, главным же образом в том настроении, которое поддерживало среди населения рознь и вражду. Умиротворению препятствовало столько же чувство горя, обиды и, может быть, мести у евреев, сколько чувство досады у многих христиан, чувство, которое можно передать приблизительно так: „теперь из-за этих евреев приходится нести еще нравственную ответственность за преступление. Большинство местных жителей христиан не принимало участия в погроме, многие возмущались им, но далеко не все они могли, положа руку на сердце, сказать, что никогда и ничем не способствовали поддержанию племенной розни между обеими половинами кишиневского населения. Указанный мне Уструговым, при разговоре в вагоне, обстоятельства еще более обостряли положение.

Обойдя наиболее интересные части города, мы спустились в нижнюю его часть, ближе к течению Быка, где ютилась еврейская беднота. На Азиатской и прилегающих к ней улицах я увидел оригинальные картины еврейского быта. В низеньких домиках, сквозь открытые окна, виднелась вся обстановка жилищ, спящие дети, приготовление ко сну взрослых, запоздалый ужин, чтение книги вслух старым евреем окружавшей его семье и т.п. Многие спали на пристроенных к домам галереях, а те, кто еще не спал, с любопытством нас оглядывали. Подойдя к самой окраине города, я тщетно старался увидеть реку, о которой упоминается в учебниках географии; я долго не соглашался признать ее в усмотренной мной небольшой луже, с отвратительным запахом, шириной местами не более аршина, без течения, без всякой растительности вокруг. Итак, первое утверждение, почерпнутое мной из чужого опыта, что „Кишинев стоит на реке Быке“, – оказалось неверным: ни реки, ни речки, ни даже ручья в Кишиневе нет.

На другой день, 24-го, часов в 11 утра, зал небольшого дома бессарабскаго дворянства, в котором когда-то танцевал Пушкин, наполнился всевозможными мундирами. Казенного дома для губернатора в городе не было, и он снимал, за 6.000 руб. в год, старый, очень симпатичный дворянский дом, комнат в 15, в котором жил Император Александр II во время восточной войны. При доме был порядочный сад и флигель, в котором помещалась губернаторская канцелярия.

В кабинет мой вошел вице-губернатор и сказал, что меня ждут представляющиеся; они были расставлены полукругом, в несколько рядов, с таким расчетом, что за каждым начальником части, стоявшим в первом ряду, помещались его сослуживцы и подчиненные.

Начав обход с левой стороны, я сначала говорил с представителями ведомств, которых мне представлял Устругов, а затем подвигался вглубь и знакомился с их сочленами; затем опять выходил к центру полукруга и шел дальше, таким же порядком, пока, сделав полный круг, не очутился снова у двери кабинета. Став у дверей, я поблагодарил лиц, пожелавших сделать мне честь своим посещением, и прибавил несколько фраз, содержания которых я не запомнил, хотя вся небольшая речь моя была тщательно обдумана раньше, записана и выучена наизусть. В таких случаях важно взвесить каждое слово – ошибки долго не простят, и от впечатления многое зависит. Вся церемония продолжалась 45 минут. Вслед за общим приемом, меня посетили архиереи, генералы, губернский предводитель дворянства и почти весь состав окружного суда с председателем его во главе.

Мне предстояло ответить 60-ю визитами; я сделал их в четыре дня благодаря тому, что немногих застал дома. При зтом произошло только одно недоразумение: намереваясь быть у товарища прокурора Кенигсона, я позвонил и оставил карточку у присяжнаго поверенного Кенигшаца. Я потом исправил свою ошибку, но, как я узнал впоследствии, визит Кенигшацу был мне поставлен на счет в Петербурге, так как это лицо, помимо принадлежности к еврейству, считалось „неблагонадежным в политическом отношении“.

Генерала Раабена я довольно близко узнал в течение тех десяти дней, которые мы прожили вместе в губернаторском доме. Его присутствие избавило меня, на первых порах, от хлопот по устройству домашнего хозяйства, благодаря тому, что он продолжал держать свою прислугу и вести все расходы, согласившись, по моей настойчивой просьбе, принять половину их от меня.

Мне, прежде всего, хочется самым решительным образом восстать против обвинения Раабена в сознательном допущении погрома и разрушить легенду о письме, будто бы написанном ему по этому поводу министром внутренних дел.

Не говоря уже о том, что Плеве, без всяких церемоний, настоял перед Государем на увольнении Раабена, и что последний долгое время оставался в неизвестности относительно своей дальнейшей судьбы, представляется невероятным, чтобы министр неосторожно доверился в данном случае человеку, мягкость и порядочность которого исключала возможность расчитывать на выполнение им столь жестокого плана. Я не хочу сказать этим, что я считаю министра способным быть инициатором погрома. Напротив, я думаю, что Плеве был слишком умен и опытен, чтобы прибегать к такого рода мерам борьбы с евреями, при всей ненависти своей к ним. Но если Плеве мог считать кишиневский погром вредным для правительства по своим последствиям, то Раабен, по самому характеру своему и свойствам, не мог бы взять на себя роли исполнителя и организатора резни. Таково мое не только личное мнение, – я черпаю уверенность в невинности моего предшественника из общего убеждения всех его сослуживцев и подчиненных, также многих представителей местной еврейской общины, мнение которых заслуживает в данном случае полного внимания.

Раабен принадлежал к числу тех губернаторов, которые смотрят на свое положение, как на почетное и обеспеченное место, полученное в награду за прежнюю службу. Генерал-лейтенант, георгиевский кавалер, украшенный четырьмя звездами, до Белого Орла включительно, он жил один, без семьи, любил общество, карты, ухаживал за дамами и очень мало занимался делами. Он посвящал утро приему просителей и докладчиков, председательствовал в присутствиях без подготовки и никогда не занимался после обеда. Управление губернией было фактически им передано трем лицам: правителю канцелярии – по делам, касающимся губернатора лично, вице-губернатору – по губернскому правлению и одному из непременных членов – по делам крестьянского управления и суда. Эти три лица давно размежевались между собою, не мешая друг другу, и все трое были очень дельными и способными чиновниками.

Вице-губернатор Устругов соединял с этими качествами много недостатков, благодаря которым он не пользовался ни расположением, ни доверием Раабена. Но любовь губернатора к покою превозмогала, и Устругов оставался верховным руководителем губернского правления, заведывавшего, между прочим, всеми делами, касающимися евреев.

Общее направление губернского правления состояло в стеснении евреев, доходившем до извращений закона; но иногда, по отдельным делам допускались им послабления, заставлявшие предполагать небескорыстный повод.

Раабен отличался своими сердечными слабостями. У полицмейстера, необыкновенно глупого и ленивого эсаула казачьих войск, вывезенного Раабеном с Дона, жила, под видом родственницы, так называемая „желтая дама“, занимавшая в городе полуофициальное положение. Ее приглашали на вечера с губернатором, в театре она сидела в губернаторской ложе и исчезала из города, когда Раабен уезжал в отпуск. Городские дамы любили Раабена за его любезность, за его манеру ухаживать, и он отбоя не имел от приглашений как в городе, так и в губернии. Поездки его на ревизии обращались, благодаря этому, в сплошной праздник.

Я должен признаться, что, за исключением выработанной манеры слушать доклады и принимать просьбы, у Раабена не было никаких данных, чтобы оказывать на управление губернией какое-либо влияние положительного характера. Приведу поразительный пример его малой осведомленности в законах: когда он был уволен от должности за нераспорядительность, выразившуюся, .между прочим, в том, что он, вызвав войска, передал свою власть начальнику дивизии и совершенно устранился от всяких распоряжений, Раабен потребовал правителя своей канцелярии и взволнованным голосом сказал: „да покажите мне, наконец, эти правила о призыве войск для содействия гражданской власти, о которых мне протрубили уши“.

Эти правила он должен был знать, во-первых, как бывший полковой командир и начальник дивизии, а затем, как гражданский губернатор, пробывший в должности четыре года.

„Только что я начал знакомиться с губернией, как мне приходится уезжать из неё“, сказал мне Раабен, после четырехлетнего пребывания в Бессарабии. Но даже после этих слов я остаюсь при том убеждении, что Раабен благополучно продолжал бы управлять Бессарабией до сего дня, получая награды и окруженный общей любовью, если бы не случилось апрельского события. Известного рода порядочность в служебных отношениях, отсутствие придирчивости и желания всюду совать свой нос, проявляя везде свою власть, доброжелательное отношение ко всем и незапачканные чужими деньгами руки – не малые качества для губернатора. Кроме того, Раабен, как нельзя более, подходил к общему характеру края, в котором среди богатой природы царствовала лень и беззаботность. Малоразвитое, необразованное, зажиточное и спокойное земледельческое население, легкомысленные, жизнерадостные, любящие пожить помещики; снисходительное к своим и чужим слабостям, склонное к внешнему блеску и тяготевшее к представителям власти общество; мало труда и характера, много добродушного хлебосольства и некоторая распущенность нравов – такова в общих чертах Бессарабия, и надо сознаться, что она составляла для своего губернатора вполне подходящую рамку.

Устругову я сообщил переданное мне .министром известие о предстоящей перемене его службы, хотя не мог, по незнанию, удовлетворить его любопытства относительно того, куда он будет назначен. Колеблясь между надеждами на повышение и опасениями быть причисленным к министерству без определенной должности, Устругов потерял интерес к бессарабским делам, чему я был очень рад, так как не мог положиться на его беспристрастие и добросовестность. Я с удовольствием предоставил ему возможность уехать в Подольскую губернию, на две недели, обрадовавшись случаю, без его посредства и советов, окунуться в надвигавшиеся на меня дела и заботы.

На третий день моего приезда, ко мне явилась депутация представителей местной еврейской общины, в количестве 12 человек. В составе её были.купцы, врачи, присяжные поверенные, – все люди с весом и положением. Они пришли не для выполнения долга вежливости, что было видно по их серьезным и взволнованным лицам, а для получения ответа на волнующий всех вопрос: что будет дальше, чего им ожидать и на что надеяться? Я записал в тот же день слова, произнесенные мною в ответ на приветствие депутации, в котором положение дела рисовалось в самых мрачных красках. Привожу их в виде доказательства того, как мало нужно было обещать, чтобы заслужить доверие местных евреев и установить с ними добрые отношения. Я сказал почти дословно следующее:

„Господа, я не вижу в вас представителей какой-либо общественной или сословной единицы, какого-либо общества или учреждения. Вы в моих глазах являетесь частью живущих в Кишиневе русских подданных, связанных между собой религией, пожелавших приветствовать нового губернатора и поговорить с ним о своих делах, а потому и ответ мой будет иметь характер частный, так сказать, домашний. Вам интересно знать, как я буду относиться к евреям, составляющим значительную часть, населения Кишинева. С удовольствием и полной готовностью отвечу на ваши желания. Религиозной нетерпимости, расовой вражды, пристрастного отношения вы не имеете права ожидать от высшего представителя правительственной власти в губернии. Законы наши и воля Царя, неоднократно выраженная, устанавливают в России свободу вероисповедания, а господствующая в нашем отечестве религия учить не вражде, а миру и любви. Прибавляю к этому, что мне лично чужда племенная и религиозная рознь, почему для меня легко будет, в отношениях моих к евреям, строго следовать требованиям подлежащих законов, не внося в их толкование какой-либо посторонней, личной примеси. Таковы общие правила, которыми я буду руководствоваться. Других, повторяю, вы не могли от меня ожидать.

«Переходя от общих вопросов к частным, я хочу сказать несколько слов, касающихся того ненормального положения, в котором я застаю Кишинев, в смысле тревожного, подозрительного, отчасти враждебного отношения одной части населения к другой. Я сделаю все от меня зависящее для того, чтобы течение нашей жизни вошло в обычное русло и чтобы мирные, ежедневные занятия населения протекали безмятежно, но для достижения этой благой цели мало усилий одного человека, мало даже усилий целого административного ведомства, – нужна сознательная помощь самого населения. И вот, раз вы пожелали предстать перед мной в качестве представителей еврейской части населения, узнайте то, чего я ожидаю в упомянутом отношении от евреев. Я, прежде всего обязан настаивать на том, чтобы евреи добросовестно подчинились тем ограничениям их личных и имущественных прав, которые установлены для них законом, не стараясь их нарушать и обходить. Я в праве ожидать, затем, что евреи, будучи народом богато одаренным и тесно сплоченным и побеждая, часто благодаря этим свойствам, местное население в экономической борьбе, будут пользоваться плодами победы с осторожностью и тактом. Молдаванское коренное население, как и русское, добродушно и незлобиво; в нем нет большой подвижности, способности и стремления к накоплению богатств; будучи первыми непосредственными производителями ценностей, местные жители не умеют их сберегать и обменивать, – в этом вы всегда их превзойдете, – так умейте же разумно пользоваться вашими преимуществами, относитесь хорошо к населенно, среди которого вы живете, и я уверен, что столкновений между вами никогда не произойдете В частности, я просил бы вас приложить старание к тому, чтобы последствия бывших в апреле месяце беспорядков перестали служить поводом к поддержанию в населении города взаимной вражды. Виновные в апрельских злодеяниях понесли или понесут должное наказание; потерпевшие в значительной степени получили помощь, и материальную, и нравственную, – пора вернуть всем спокойствие: беспорядки – явление временное и преходящее, а нормальная трудовая жизнь – постоянна – сделайте с своей стороны все возможное к тому, чтобы прошедшие тяжелые дни скорей предались забвению. Затем, во всех серьезных случаях прошу обращаться ко мне, – двери мои всегда для вас открыты».

Любопытно заметить, что не более, как чрез неделю после приема еврейской депутации, я получил из Петербурга, от Лопухина, письмо, в котором он сообщал мне, что Плеве очень желает ознакомиться с тем, что мною было сказано евреям. Я послал ему копию только что приведеннаго здесь моего ответа.

Попросив членов депутации сесть, я поговорил с ними еще с полчаса, после чего мы расстались. Какова же была запуганность евреев и как мало нужно было им гарантий от администрации, если они удалились, вполне довольные и почти успокоенные после моих в сущности не лестных для них слов.

Обдумав свое положение, я пришел к заключению, что надо дебютировать в управлении губернией такой мерой, которая была неожиданной, необычной и могла бы дать общественному настроению новое направление. Я остановился на мысли воспользоваться высказанными мне военным начальством сетованиями на нарушение, по требованию гражданских властей, обычных летних лагерных занятий и удовлетворить желание военных, отказавшись от содействия войск. Я написал собственноручно начальнику гарнизона, что присутствие войск в городе для охраны порядка я нахожу излишним, о чем вслед затем сообщил в Одессу, командующему войсками округа.

Эффект получился очень большой. Об отмене лагерного похода в 1903 году сносились и спорили министры – военный и внутренних дел, докладывали Государю, запрашивали телеграммами военный округ и губернатора, возобновили запросы по новому требованию военного министра, после чего, наконец, военные власти, скрепя сердце, уступили. Теперь, внезапно, получалась возможность войскам вернуться к нормальным занятиям, чему военное начальство было очень радо.

В городе поднялся переполох, так как я никому предварительно не сообщил о своем решении. Евреи стали волноваться и присылать ко мне своих ходатаев, многие из служащих в городе предостерегали меня по поводу опасности остаться без помощи при беспорядках; в особенности испугался полицмейстер, только что назначенный Уструговым на место уволенного эсаула. Но дело уже было сделано, и мне оставалось спокойно отвечать, что я вполне уверен в сохранении порядка и не вижу надобности вечно считать Кишинев на положении вулкана, готового к извержению.

Для меня до сих пор остается загадкою то, поистине чудесное, превращение, которое совершилось в жизни и настроении города, в течение нескольких дней после моего приезда. Факты таковы: я приехал, если не ошибаюсь, во вторник; в среду я принимал служащих, в четверг – еврейскую депутацию, в субботу кончил свои визиты, а в ту же субботу вечером полиции пришлось удвоить наряд в городском саду, по которому, в виду шабаша, двигалась густой толпой еврейская публика, в нарядных костюмах и праздничных уборах. Слух о том, что евреи перестали носить траур и снова появились на гуляньях, быстро распространился по городу; улицы оживились, все с любопытством наблюдали друг за другом, обменивались замечаниями, вообще настроение стало веселое и даже радостное. С понедельника началась усиленная починка домов, магазинов и помещений, пострадавших от погрома, рабочие встали вновь на прежнюю работу, торговля оживилась и через несколько дней нельзя было встретить в городе человека, который относился бы серьезно к опасениям о повторении беспорядков. Все успокоилось, и Кишинев зажил прежней жизнью.

Здесь кстати будет вспомнить еще об одном, довольно смелом, предприятии, которое я подготовил тайно и выполнил неожиданно, благодаря чему оно окончилось благополучно. Во время погрома неистовство громил не ограничилось убийствами и грабежами; они врывались в синагоги и разбивали в них мебель и утварь. Главным священным предметом еврейских молитвенных домов является ковчег, в котором хранятся свитки священной Торы с текстом, написанным на пергаменте особыми духовными лицами. Еврейский казенный раввин, а также духовные раввины, придя ко мне, обяснили, что, по еврейскому обряду, необходимо похоронить на кладбище остатки этих святынь, поруганных святотатственными руками, но предупредили меня, что эти похороны привлекут огромное количество верующих. Справившись по поводу этого заявления, я убедился в том, что еврейская религия относится к свиткам Торы примерно так, как православная к причастию, т.е. претворенным в тело и кровь хлебу и вину. Являлось несомненным, что выполнение обряда похорон надо допустить, – это признавали и Устругов, и полицмейстер, но, до моего приезда, все откладывали выдачу разрешения, боясь беспорядков. Я потребовал от духовных раввинов представления мне плана и описания маршрута процессии, определил час (9 утра) для её начала, узнал, что в процессии примут участие до 30.000 чёловек, и сказал, что пришлю разрешение через несколько дней, причем предупредил, что поставлю раввина в известность только вечером накануне того дня, который изберу для похорон. Я объяснил, кроме того, раввинам, что весь состав полиции останется все время в городе, для охраны базара и лавок, за исключением до 12 человек, и что поэтому евреи должны организовать шествие сами, сохраняя на улицах порядок и оберегая толпу от несчастных случаев, почти неизбежных при столкновении нескольких десятков тысяч человек в одном узком месте.

Ужас полицмейстера, которому я передал свое разрешение, для объявления его по принадлежности, лишь накануне знаменательного дня, не поддается описанию. Он побледнел, как скатерть, и не хотел верить своим ушам. Мне самому пришлось вырабатывать с ним, на городском плане, порядок шествия, и, к концу занятий, полицмейстер значительно успокоился.

Следующее утро, с 9 до и часу дня, я провел дома, недалеко от телефона; в каретном сарае стоял для меня наготове экипаж, и я, занимаясь обычными делами, был несколько рассеян и озабочен. К часу дня явился сияющий полицмейстер, докладывая, что публика возвращается в город, что все прошло благополучно, и что порядок ничем не был нарушен, если не считать несколько истерических криков у склепа, в котором замуровали обрывки свитков.

После часу дня я отправился в заседание одного из губернских присутствий, где узнал новости: мне сообщили, что евреи что-то затевают, так как они закрывают лавки. Явившиеся затем члены других ведомств добавили, что лавки открыты, а евреи, в праздничных одеждах, группами, человек по до 20, расходятся по городу. Я сообщил им, что похоронена Тора, и вызвал этим общее удивление.

С этого дня, как мне кажется, возникло во мне, по отношению к кишиневским евреям, какое-то чувство расположения и признательности, сохраняемое мною до сего времени. С той же поры и я, в их глазах, получил право на доверие, как человек, который не только хочет, но и может обеспечить им безопасность.

Я приобрел впоследствии такую уверенность в безусловном признании кишиневскими евреями моего авторитета, что однажды, зимой, в Петербурге, на высказанный министром внутренних дел взгляд о разнузданности и неповиновении властям всех евреев, предложил ему, полушутя, полусерьезно, сделать следующий опыт:

„Не угодно ли, сказал я, сделать испытание. Я сейчас пошлю в Кишинев, по вашему выбору, телеграфное распоряжение: или всем жителям евреям выйти за город и простоять на городском выгоне 2 часа, или, наоборот, запереться по домам и не выходить никуда в течение того же срока. Выбирайте любое из двух, – ручаюсь, что все будет исполнено в точности“.

Министр, конечно, не согласился на предложенный мною опыт. Но дело в том, что за этой шуткой скрывалась серьезная сторона: я утверждаю, что евреи, в то время, под неостывшим еще впечатлением от погрома, способны были исполнить даже такое бессмысленное распоряжение.

Слухи о состоявшихся похоронах Торы пошли гулять по свету и дошли до Петербурга с совершенно невероятными комментариями. Выходило так, что я дал еврейству повод торжествовать победу над христианством, что я сам принимал участие в процессии и похоронном обряде, что, по случаю еврейского торжества, в городе не торговали, как в царские дни, – и тому подобный вздор. Мне все это рассказал полковник Чарнолусский, начальник местного жандармского управления, один из числа немногих лиц, которых я предупредил о своем плане заблаговременно. Он, кажется, должен был употребить в разговоре с министром не мало усилий, чтобы представить дело в надлежащем свете, но и после этого ему пришлось услышать от Плеве отзыв, в котором говорилось что-то о „безрассудном риске“ губернатора.

Прошли первые дни моего губернаторства, уехал Раабен, после торжественных и даже сердечных проводов, а затем и Устругов, переведенный в Тифлис, и для меня наступили дни обычных, скромных занятий, среди которых я постепенно узнавал губернию. Дела было очень много. Я вставал ежедневно в 8-м часу утра, просыпаясь иногда и раньше, если в Благородном собрании, помещавшемся против моего дома, засиживались посетители. В таких случаях музыка, игравшая по приглашению членов клуба всю ночь, выходила на улицу исполнять туш, провожая засидевшихся щедрых гостей. Туш этот, знаменуя для них время отдыха, вместе с тем пробуждал меня к деятельности. В восемь с половиной часов я начинал прием просителей, с утра собиравшихся во дворе.

Прием просителей в Кишиневе – обряд в Великороссии неизвестный. Приемная моя обыкновенно наполнялась раза три-четыре в день так, что мне приходилось выходить к просителям через каждый час. Они говорили чуть не на десяти разных языках, из которых мне были знакомы не более двух. Великороссы, малороссы, поляки, евреи, турки, греки, армяне, болгары, немцы-колонисты, швейцарцы из села Шабо, какие-то гагаузы и, наконец, в огромном количестве, молдаване – совершенно ошеломляли меня первое время. Молдаване стояли на коленях, держа на головах прошения, и потихоньку бормотали свои просьбы, глядя в землю; евреи и, особенно, еврейки жестикулировали и наседали так, что приходилось от них пятиться. Всякий, подававший прошение, желал объясниться еще и на словах. Я обыкновенно давал каждому высказаться и затем отпускал его, для чего специально выучил несколько молдавских слов. В тех же случаях, когда дело представлялось мне более важным, я тут же, среди просителей, находил переводчиков, и они прекрасно исполняли свою обязанность.

Такого рода приемы – очень тяжелое дело. Особенно сильно утомлялись нервы от полной невозможности судить об основательности жалоб. Жалобщики, особенно евреи, настолько всегда преувеличивали дело, уснащали его такими невероятными подробностями, что положительно невозможно было им вполне верить. Вместе с тем, они требовали почти всегда немедленных предварительных распоряжений. Выходило обыкновенно так, что один день – и все погибнет: семья, имущество и прочее. Поневоле приходилось отпускать просителей до справки, а на другой день они снова являлись, полагая, что я успел все узнать и могу распорядиться. Требовалось большое терпение и выдержка, чтобы разобраться в этой куче прошений, выделить спешные дела и следить за их ходом. Но особенно выводила меня из спокойного состояния привычка молдаван являться издалека, чтобы подать мне лично какую-нибудь кассационную жалобу, которой я даже рассматривать не мог, так как она просто подлежала передаче по почте губернскому присутствию. Кончалось, обыкновенно, тем, что такой проситель, кроме путевых расходов, тратил рублей пять на составление пустого прошения. Невероятно легко обирать молдаванина: он сам идет навстречу поборам и как будто доволен, когда ему удается вручить солидную сумму аферистам, караулящим его на всех углах.

Параллельно приему просителей, шел в кабинете прием докладчиков и посетителей. Оффициально прием кончался к 12-ти часам, но на самом деле редко выдавался день, когда я мог спокойно позавтракать до часу дня. В час приходил правитель канцелярии, а в два я председательствовал в одном из присутствий, в общем не менее четырех раз в неделю, а иногда и ежедневно. Если присутствие кончалось рано, то я, на пути домой, делал несколько визитов, но иногда заседания продолжались до 6–7 часов вечера, и, в таких случаях, я с трудом выгадывал один час на обед и прогулку по саду.

С 8 часов я садился за бумаги, заключавшияся в 7–8 портфелях разных присутственных мест. Перед сном я любил походить по городу, в штатском платье, но это не всегда мне удавалось, так как иногда мои занятия продолжались до 12 часов ночи. Для прогулок своих я имел обыкновение выбирать глухие места, где, по моим сведениям, происходили кражи, а иногда и грабежи. Полиция вскоре заметила этот обычай, и охрана города значительно улучшилась. Следует упомянуть, что, с уходом войск в лагери, кражи и ночные буйства сократились наполовину.

В течение первых двух месяцев я потерял в весе около десяти фунтов. В августе месяце приехал из Уфы новый вице-губернатор Блок, незабвенный товарищ, верный помощник мой и единомышленник, с которым мы дружно жили и работали до моего отезда из Кишинева в Тверь. Шальная бомба террориста прекратила жизнь этого честнейшего деятеля, в 1906 г., когда он был самарским губернатором. Приезд Блока меня очень ободрил, облегчил мою работу и дал мне возможность обехать уезды губернии.

текст с oldchisinau.com

Запись Воскресный рассказ: С.Д. Урусов «Записки губернатора» (отрывок) впервые появилась Locals.

Сергей Николаевич Белкин – современный русский писатель, кандидат физико-математических наук, секретарь правления Союза Писателей России, родился в 1950 году в городе Ярославле, детство и юность провёл в Кишинёве. После получения среднего образования поступил на физический факультет Кишиневского государственного университета, по его окончанию проходил аспирантуру в Институте прикладной физики при Академии наук Молдавской ССР. За время обучения подготовил и защитил кандидатскую диссертацию. Некоторое время применял свои знания в СКТБ «Оптоэлектроника» при Государственном университете города Кишинев, затем некоторое время, работал в лаборатории Института прикладной физики при АН Молдавской ССР.

С 1992 года и по настоящее время, С. Н. Белкин проживает в Москве. В дополнение к литературному творчеству занимал посты советника Министра промышленности, науки и технологий РФ, директора Государственного предприятия «Опытно-экспериментальный механический завод» и управляющего директора ЗАО «Высокие технологии и системы». В настоящее время, является секретарем Правления Союза писателей России.

ДЕТСТВО И ОТРОЧЕСТВО

ПОРТРЕТЫ
(фрагменты из книги воспоминаний)

Я всегда любил мемуарную литературу.

Читаешь, например, "Алмазный мой венец" Катаева и думаешь: "Ну надо же - мало того, что автор сам по себе талантлив, любим, почитаем. Мало того, что прожил долгую, счастливую жизнь, многое видел и пережил, так еще и круг друзей и знакомых такой, что по другому и не скажешь - алмазный венец!"

Мысль о там, что всем авторам мемуаров просто повезло жить в тех городах и в то время, когда там же жили и работали великие люди, да еще оказаться их знакомыми - эта мысль не раз приходила в мою молодую голову.

Постарев, голова стала думать об этом иначе.
"Не место красит человека, а человек место". Если под "местом" имеется в виду должность, то высказывание, в целом, наверное, правильное, а ежели иметь в виду среду обитания, то я не согласен.

Взаимовлияние человека и "места", я думаю, возможно в любых соотношениях.
Таким местом для меня был город моего детства, отрочества, юности и зрелости - Кишинев. Не в том смысле, что я его собой украсил - пока, к сожалению, нет. А вот то, что этот город "украсил" меня, то есть сформировал во мне много светлых и прекрасных воспоминаний - это точно.
По прошествии лет, утратив тот мир и ту жизнь, я стал ощущать великую ценность своего опыта, своих воспоминаний.

Мне "повезло": я был свидетелем и участником развития, расцвета и насильственной гибели маленького, самобытного цивилизационного островка под названием "Советская Молдавия".
Мне хочется об этом написать. Мне хочется сохранить память о людях, которые меня окружали. Среди них почти нет "великих" имен, но это были удивительные и неповторимые личности, составлявшие уникальное и не существующее ныне общество, со своими ценностями, со своей традицией, со своими отношениями.

Итак, здравствуйте, мои дорогие, мой, быть может, и не алмазный, а стеклянный, а иногда и просто котельцовый, но - всегда драгоценный! - венец.

НАШ ДОМ

Осенью 1958 года мы переехали в Кишинев из Ярославля и въехали в новую квартиру, которую получил отец, в четырехэтажном доме на углу улиц Болгарской и Киевской.
Дом строился хлебозаводом и, построив два подъезда из четырех, заселил их.
Вторая половина дома, расположенная вдоль улицы Киевской, продолжала строиться еще года два.
От стройки нас отделяла полоса, шириной метра четыре. За дощатым забором была стройка, стоял подъемный кран. Из окон квартиры вся стройка была как на ладони.
В детстве у меня всегда было много свободного времени, поэтому технологию строительства котельцового дома я, можно сказать, постиг с младых ногтей.
Неприятностей стройка не доставляла, если не считать падения огромной бадьи с раствором прямо перед входом во второй подъезд. Она сорвалась с крюка подъемного крана. Но, к счастью, никого не убило. Раствор от удара об землю расплескался так, что залепил окна двух первых этажей.
Вначале - в 1958 году - нашему только что построенному дому дали адрес "Киевская, 46". Поскольку такой дом на Киевской уже был - на том же углу - нам, в конце концов, дали другой адрес: "Болгарская, 35". Некоторое время - пожалуй, несколько лет - продолжалась путаница с письмами.

Мы поселились в кв. N 10.
Это была большая трехкомнатная квартира. Бабушка, когда увидела ее, произнесла: "Барская квартира".
Квартира и правда была неплохой. Но, как выяснилось впоследствии, и подтверждалось все тридцать четыре года, прожитых мною в этой квартире, главное ее достоинство не в размерах, а в соседях.
Мы стали действительно одной семьей.

Такого в моей жизни уже больше никогда не будет. Думаю - с сожалением - что и в жизни моих детей такого тоже не будет.

Но я им этого искренне желаю. Хорошие соседи - важнейший показатель "качества жизни".

Итак, унесемся в далекие пятидесятые-шестидесятые.
Войдем в первый подъезд. Войдем летом, когда вокруг стоит жара, а в подъезде прохладно. Ступени гладкие, холодные, приятные для моих босых ног.
Налево - лестница вниз, в подвал. Туда мы сходим потом. Сейчас пройдемся по этажам и посмотрим, кто там живет.

Сначала идут четыре первые ступеньки. Они ведут на площадку первого этажа. Лучше, конечно, говорить "лестничная клетка".

Первый этаж.

Здесь три первые квартиры, пронумерованные слева направо:

Кв.1: Трехкомнатная квартира, превращенная в коммунальную. На момент вселения там проживало три семьи: Сосман, Разумовские, Соколовы.
Впоследствии - года через два - там произошли изменения и остались Сосманы и вновь приехавшая бездетная пара Шварц-Шехтман. Потом Шварц-Шехтманы уехали в Израиль и их комнату дали спортсмену, тренеру по плаванию. Вместо него там подолгу жил его друг, тоже спортсмен. А потом тренер женился, у них родился ребенок. Молодая жена часто приходила к нашей маме за всякими советами. Потом они тоже получили квартиру и, наконец, все три комнаты достались оставшимся в живых и вновь за это время народившимся Сосманам. К началу 90-х все, кто не умер, покинули страну и в квартиру вселилась молдавская семья, фамилию которых я узнать не успел.

Кв.2: Семья Шафир. Дедушка - см. отдельную главу, бабушка - его жена, их дочь с мужем по имени Мордехай Шафир, их дети - Фима и Элла. Некоторое время с ними жила еще и домработница, которая потом работала - может, и сейчас работает - в кафе на территории ВДНХ. Эта квартира была двухкомнатной.
После их отъезда в Израиль в 1991 году в квартиру вселилась сестра жилицы из третьей квартиры - Марины Левицкой, - со свом мужем, полицейским новой молдавской полиции, и со своей матерью.

Кв.3: Двухкомнатная квартира, коммунальная.
В одной комнате - одинокая бабушка Штурман, и одинокий бухгалтер Рапопорт во второй.
Бабушка Штурман любила сидеть у подъезда на маленькой коричневой деревянной скамеечке. Она была полной и доброй. К ней иногда приходил сын - одноногий инвалид, с пластмассовой ногой-протезом. Часто он оставался ночевать. У бабушки Штурман был телевизор, поэтому я иногда заходил к ней "на телевизор", пил чай. Это было принято.
Раньше бабушка то ли была портнихой, то ли просто подрабатывала шитьем - не знаю, но, во всяком случае, однажды она сшила моему старшему брату Павлику на заказ рубашку из зеленой, точнее, салатовой, ткани. Павлик тогда играл в школьном джаз-оркестре, и всем оркестрантам надо было иметь одинаковые рубашки. В те времена, видимо, было трудно просто купить одинаковые и модные рубашки. Легче было купить одинаковую ткань и сшить рубашки на заказ.
Потом бабушка Штурман - а она, кстати, была родной бабушкой моей одноклассницы Клары Штурман, - умерла, и в ее комнату вселилась пара пожилых евреев: дед Михайло, как он себя называл, и его жена.
После смерти Рапопорта в его комнату вселилась девушка-инвалид Марина Левицкая. У нее были парализованные ноги и она могла передвигаться только на костылях - и то с трудом. Когда вторая комната освободилась в результате смерти деда Михайлы и его жены, Марина заняла всю квартиру, прописав к себе и свою мать из деревни. В это время Мариночка (дети во дворе называли ее довольно грубо - Хромоножка) уже работала нотариусом. Потом у нее появились дети - две дочки. Потом там же появилась ее сестра, впоследствии, после отъезда Шафиров в Израиль, въехавшая во вторую квартиру.
Говорят, что впоследствии Мариночка, будучи весьма энергичной особой баллотировалась в Президенты Молдовы, являясь лидером какого-то политического движения.

Второй этаж.

Кв.4 Трехкомнатная. Семья Куля. Глава семейства - Александр Иванович (?) Куля. Он был заместителем министра финансов МССР. Весьма достойный и уважаемый человек.
Мне запомнился один эпизод летом 1981 года, когда Андрюше было, наверное, месяцев шесть-семь. Я только уложил его в коляску, стоявшую возле подъезда, и собирался идти с ним гулять. В это время из подъезда вышел Александр Иванович. Ему тогда было 82 года. Он с интересом заглянул в коляску, что-то сказал, приличествующее случаю, и отправился по своим делам. А я в этот момент подумал - как невелики, в сущности, временные отрезки, воспринимающиеся, тем не менее, как целые эпохи. Вот человек, родившийся в прошлом веке, взглядом как бы передал эстафету моему сыну. Когда мой сын вырастет, для него людьми из далекого прошлого, почти мифическими существами будут люди, жившие, скажем, до революции. И не будет он помнить, что летом 1981 года с ним просто-напросто общался человек из XIX века. Александр Иванович умер, кажется, году в 1982.

Жена Александра Ивановича - Софья Петровна, домохозяйка, очень милая, скромная и приветливая женщина. Младший сын Юра, и старшая дочь. Она, впрочем, уже была замужем за военным летчиком, они жили где-то не в Кишиневе. Правда, часто приезжали со своими детьми - сыном Сашей и дочерью Наташей.
Юра отслужил четыре года во флоте, закончил филологический факультет, работал на киностудии Молдова-Фильм. Женился на девушке по имени Валя. У них родилась дочь Дана (Даниэлла), очень талантливая художница. Сейчас часть подъезда расписана ее пейзажами.

Кв.5. Двухкомнатная. Язловецкие.
Антонина Моисеевна Язловецкая, вдова главного редактора газеты "Советская Молдавия" с сыном Игорем. Насколько я помню, они сюда въехали уже после смерти их отца.
Антонина Моисеевна*) была женщиной яркой, веселой, жизнерадостной. Очень рано овдовев, она так и не вышла замуж, вырастила сына одна. Работала в редакции "Советской Молдавии", в отделе писем. Часто принимала гостей - она была очень гостеприимной и хлебосольной. Готовила прекрасно и уделяла этому очень серьезное внимание.
Игорь закончил химический факультет Кишиневского Госуниверситета, очень был увлечен наукой, стал кандидатом, а потом и доктором наук.
Увлекался спортом - хорошо играл в настольный теннис, катался на велосипеде. Женился он на Вере Говорковой, у них родился сын Гриша. Некоторое время они жили все вместе и им было нелегко.
Потом Игорь получил квартиру - в районе Аэропорта - и Антонина Моисеевна долгое время жила одна. Умерла она, кажется, году в 1997.

Кв.6. Двухкомнатная. Здесь жили Гершковичи. Симха Пейсахович и его жена Мария Марковна с дочерью Тамарой. Роль этой семьи в моей жизни столь велика, что я об этом надо писать отдельно. Если коротко, то Мария Марковна Гершкович была подлинным кошмаром моего детства. Отличаясь крайней степенью возможной человеческой злобности она беспричинно изводила всех, кто с ней соприкасался. Я был не единственной, но одной из постоянных мишеней для ее придирок, угроз, оскорблений и запугиваний.
Мир ее праху: когда она умерла, единственным человеком, оказавшемся рядом, чтобы вынести из квартиры гроб с телом, оказался я. Что я сделал - в одиночку, поставив гроб с покойницей на одно плечо!

Третий этаж.

Кв.7: Изначально и года, наверное, до 1967, здесь проживала семья Козленко.
Семья была большой - отец, мать, трое сыновей - Аркаша (?), Миша, Володя и дочь Роза. Старшего сына я помню плохо, видимо, он вскоре переехал.
Миша был столяр-краснодеревщик, некоторое время пытался в нашем подвале что-то мастерить, потом тоже переехал, наверное, в связи с женитьбой.
Роза вышла замуж за Яшу и они некоторое время жили здесь. Потом снимали квартиру в проходном дворе. Потом - после смерти отца - снова жили здесь.
Вовка - наиболее близкий мне по возрасту (1945 г.р.) стал токарем и долгое время работал на заводе, получил 6-й разряд, работал уже мастером, но потом переквалифицировался в сапожника. После женитьбы он жил в доме на Болгарской, 47. В начале 90-х он, как и вся их сапожная мастерская "Андриеш" на углу Армянской и Искры - уехал в Германию.
После 1967 года в результате обмена с Козленко в квартиру въехали Москаленко: Святослав Анатольевич, его жена Юлия Станиславовна, ее мать, их дочь Леночка и совсем маленький сынок Женя.
Святослав Анатольевич - доктор физико-математических наук, профессор, Член-корреспондент Академии наук МССР, основатель и бессменный заведующий Отделом квантовой электроники и нелинейной оптики.
Я учился у него в аспирантуре. Со Святославом Анатольевичем, его отделом и его семьей в моей жизни связано очень много. Его жена - Юлия Станиславовна Боярская тоже доктор физико-математических наук, ныне, к сожалению покойная.
Дочка Леночка также стала физиком, окончила КГУ, физический факультет, потом защитила кандидатскую диссертацию. Женя тоже стал физиком, сейчас живет и работает в Ленинграде. Женат, кажется, у него уже свои дети.

Кв.8: Двухкомнатная. Сначала в нее вселился какой-то строительный начальник Максимов. Отделал ванну и туалет белым кафелем и, не прожив и года, куда-то исчез. Туда въехали Катенсусы.
Этой семье, ставшей нам очень близкой, почти родственной, я посвящу, Бог даст, еще немало воспоминаний. Пока только перечислю: Илья Трофимович, Прасковья Максимовна и их сын - Алик. Впоследствии с ними некоторое время до своей смерти жила мама Ильи Трофимовича. Потом Алик женился на Свете и у них родился сын Эдик. Некоторое время жили все вместе, потом Алик со Светой и Эдиком переехали в новую квартиру.

Кв.9: Двухкомнатная. Ривилисы: Туба Пейсаховна, она же Татьяна Павловна, глава семейства бухгалтер Борис Исаевич и их сын Павлик, ставший впоследствии известным молдавским композитором,

Кв.10: Трехкомнатная. Белкины, то есть, мы: папа - Белкин Николай Иванович, мама, Белкина Людмила Павловна, моя бабушка - Христофорова Любовь Ивановна, пожившая совсем недолго, ну и мы, дети: Павличек, Сашенька и я - Сереженька. В 1967 году Павличек привез из Москвы свою жену Тамару, которая 25 июля 1967 года родила Сережу. Нас стало семеро. В 1969 году Сашенька женился и уехал жить к Алле Клейменовой. В 1970 году папа умер. В 1975 году Павлик, Тома и Сережа получили квартиру на Ботанике и переехали. Сашенька в это время жил в Москве, учась в аспирантуре. Мы с мамой жили вдвоем до конца 1979 года, когда я женился. Нас опять стало прибывать: с декабря 1979 - Лена, потом наши дети - Андрей с 1980 и Катя с 1985 года.
Все окончательно покинули это родовое гнездо в приснопамятном 1992 году.

Кв.11. Двухкомнатная. Иван Никитович Зубов с Региной Михайловной Сенкевич и их дочь Нина. Иван Никитич фронтовик, окончил после войны Пищевой институт в Киеве, где учился вместе с Региной Михайловной. Во второй половине пятидесятых они оба были направлены в Кишинев по распределению. Мне кажется, что дочь у них родилась почти одновременно с получением этой квартиры. Впоследствии Нина уехала учиться в Ленинград, там вышла замуж, там проживает и сейчас. Иван Никитович был директором проектного института пищевой промышленности. Он умер, кажется, году в 1988. Регина Михайловна проработав всю жизнь в Министерстве пищевой промышленности, сейчас на пенсии.

Кв.12: Двухкомнатная. Хромовы. Иван Николаевич, милиционер, его жена (Клавдия Петровна?) учительница русского языка и двое сыновей - Володя и Коля. Коля, мне кажется, родился уже в этой квартире. Их мама умерла в семидесятых, отец женился и переехал к новой жене. Володя окончил физический факультет КГУ, женился на прелестной девушке Марине, работал в школе учителем физики, получил новую квартиру и переехал туда где-то в конце восьмидесятых. Впоследствии уехал в Воронеж.
Коля тоже женился. Его жена - очень хорошая девушка из Комрата по имени Маша. У них родился сын Сережа - как он острил: "назван в честь соседа", то есть, меня. К несчастью, Маша умерла во время вторых родов, Коля стал пить. Сына Сережку, слава Богу, забрали Машины родители в Комрат.
На этом я должен закончить перепись первого подъезда - по состоянию на период 1958 -1992 год. Что происходило после этого я почти не пишу, поскольку толком и не знаю.

Второй подъезд.

Второй подъезд тоже состоял из трех квартир на каждом этаже. Я, наверное, не всех сейчас смогу вспомнить, но зачем-то мне это очень хочется сделать...
Что это? Попытка догнать давно прошедшее?

Первый этаж.

Кв.13. Трехкомнатная. Там сначала жила семья какого-то научного работника, переехавшего впоследствии в Одессу. По обмену въехала семья Либерман из Одессы с маленьким ребенком - Мишкой, отличавшемся совершенно неправдоподобной наглостью даже для нашего двора.
В начале 90-х все, разумеется, уехали в Израиль.

Кв.14. Трехкомнатная. Сначала это была коммунальная квартира. В одной комнате жила одинокая старушка, в двух других большая семья Крупник. Глава семейства - Яков Крупник - рабочий (слесарь-наладчик) хлебозавода, его жена - тетя Маня - кондуктор трамвая. Их дети - старший - экономист, средний - Наум Яковлевич - математик, младший сын - Миша, рабочий на обувной фабрике им. С.Лазо и дочь Лиза. Когда мы все вселились в этот дом старший брат уже, наверное, окончил институт и жил отдельно, Нюма был студентом, или, заканчивал школу, Миша, кажется, уже работал, а Лиза была еще школьницей - года на два старше меня. Постепенно все вырастали, женились и отселялись. Старший брат стал кандидатом экономических наук, работал в НИИ Госплана, Нюма стал кандидатом, а потом и доктором физико-математических наук, профессором университета. Миша женился и вскоре уехал в Израиль с семьей жены. Это очень тогда - в середине семидесятых - огорчило оставшихся. Лиза тоже закончила математический факультет и работала учительницей в школе. Потом Лиза тоже вышла замуж, родила дочь. Соседка умерла, вся квартира отошла Крупникам, потом родители умерли, братья разъехались по своим квартирам и Лиза осталась со своей семьей.
В начале 90-х все уехали в Израиль. Семья эта была очень дружной, талантливой и трудолюбивой. Все играли на каких-нибудь инструментах - мандолина. гитара, баян. Каждое воскресенье, или почти каждое, старшие братья с семьями приходили навещать родителей, вместе обедали, пели. Это была семья, с которой можно и должно брать пример. Пример трудолюбия. скромности и настоящей дружбы. Я думаю, что их уважали все соседи, а тетю Маню- добрую, полную, общительную, сидящую во дворе под грибком, штопающую носки и всегда все про всех знающую никогда не забудут все кто жил в то время во дворе.

Кв.15. Трехкомнатная коммуналка, в которой сменилось довольно много жильцов. Их лица я помню, а имена и прочее - уже нет.

Второй этаж.

Кв.16. Трехкомнатная. Тоже коммуналка. Воспоминания смутные. В одной из комнат жила Дуська, впоследствии переехавшая в кв.49 в четвертом подъезде.

Кв.17. Бурцевы. Квартира двухкомнатная. Здесь жил друг моего детства Коля Бурцев со своим отцом и матерью. Его мама умерла году в 60-м, отец вскоре женился и родил дочь. Коля был очень травмирован ранней смертью матери. Она была похоронена на Армянском кладбище, недалеко от дома, поэтому значительная часть моего детства прошла на этом кладбище, куда именно с Колей Бурцевым мы очень часто ходили. С ним связано много всяких воспоминаний и эпизодов. Постараюсь об этом написать отдельно. Окончив школу, Коля ушел в армию, служил в Германии, потом окончил пединститут в Тирасполе, впоследствии он жил в Измаиле и, кажется, работал там начальником райотдела милиции.

Кв.18. Квартира четырехкомнатная - одну комнату к трехкомнатной добавили за счет кв.17.
Здесь жили Ткаченковы, или "девятидетные" - до 1960 года, и - "десятидетные" - после. Отец семейства - капитан, впоследствии, майор Ткаченков. Мать, кажется, звали, Людмила Андреевна.
Дети: Вова, Лена, Тамара, Вася, Женя, Жорик, Саша, Алиса, Вера, Марина. Когда сердобольные люди их спрашивали - зачем же вам столько детей, они отвечали - да все думаем, а вдруг гений родится... Все как один на это отвечали - да хоть бы один у вас нормальный получился. Это, в общем, не лишено правдивых наблюдений... Динамика же проживающих была такая: Вова женился и привел в дом жену, которая вскоре родила. Такое перенаселение выдержать было трудновато, тем более, что молодым выделили отдельную комнату, и Вова, года два спустя переехал к родителям жены. Потом умер отец - майор Ткаченко - от рака желудка. Потом на заработки уехал Жорик и много лет практически не показывался. Женя женился и стал жить отдельно. Саша окончил медицинский институт, женился и тоже поселился у жены. Марина вышла замуж, но предпочитала - вместе с ребенком - жить здесь. Иногда и с мужем. Алиса вышла замуж за немолодого уже брата Комы Хагера, разбив трудовую еврейскую семью, и уехала с ним в Америку. Вскоре туда рванул и Женя, слегка разбогатевший на торговле пивом. Это происходило уже в начале 90-х годов. Кто там сейчас проживает - не знаю. Вася - мой одноклассник - надо полагать, на месте... Говорят, его можно застать на паперти возле Георгиевской церкви.

Третий этаж

Кв.19. Трехкомнатная. Авербухи - Мама Роза, дочь Раечка - Ребекка - и сын Аркадий. Их отца я не помню - наверное, он умер до того, как мы вселились в дом. Аркадий был очень необычным человеком - он держал великое множество птиц. Целая комната - одни клетки с птицами. Он же был первым во дворе, у кого появилась "Спидола" и карликовый пинчер. Потом он женился и уехал на другую квартиру. Аркадий умер довольно молодым. Мама Роза тоже умерла, Райка вышла замуж, а потом уехала в Израиль.

Кв.20. Трехкомнатная. Климовы. Как звали отца семейства я уже не помню, тем более. что он в начале шестидесятых развелся и уехал в другой город. Осталась его жена, три дочери и младший сын - Жора. Старшая сестра здесь практически не жила - он вышла замуж и жила отдельно, Люда тоже вышла замуж и ушла к мужу, Таня вышла замуж за Бориса Цуканова и они здесь и проживали до недавнего времени вместе с сыном. Жорик окончил строительный факультет и уехал куда-то на север, кажется, там и живет.

Кв.21. Трехкомнатная. Это тоже коммуналка, примечательная прежде всего тем, что там жил Жора Мадан со своей мамой и сестрой Тамарой.
Жора был калекой, у него были больные ноги. Он с трудом ходил, опираясь на палку, руки тоже были скрючены, рот перекошен и речь не вполне координированная. Я с ним дружил, приходил к нему домой, мы с ним пили чай и болтали о всяком разном. Потом он переехал в поселок Кодру, работал на мебельном комбинате, женился и завел кучу детей. Тамара вышла замуж раньше всех в нашем доме - это была первая свадьба. Хорошо помню как гости плясали в подъезде под гармошку. Потом у них родился сын, а потом ее муж повесился в подвале. Говорили, что он потратил какие-то профсоюзные взносы и не смог возместить. Приезжала милиция, что-то долго в подвале делали, а потом его вынесли, раскачали "за руки - за ноги" и забросили в кузов грузовика. Всегда мрачно настроенный Коля Бурцев подвел резюме: вот и цена всей жизни. Его, надо сказать, очень волновало как его похоронят, придет ли кто-нибудь на его могилку, или нет и т.д.

Четвертый этаж

Кв.22. Трехкомнатная. Левченко. Семья из четырех человек. Дочь и сын. Когда сын был маленький и лежал в коляске, я чуть не попал в него чем-то со своего балкона - случайно, разумеется. Целил, видимо, во что-то другое. Взволнованный - мягко говоря - папаша заметил меня, поднялся к нам на четвертый этаж и сказал следующее: "Я тебе, сволочь, выверну голову на обратную сторону вместе со скулами! Ты мне чуть сына калекой не сделал!" Он был прав, что и говорить. Работал он шофером на мотороллере с грузовым кузовом. Их дочь выросла, вышла замуж и родила.

Кв.23. Трехкомнатная. Скимбаторы. Папаша - пекарь на хлебозаводе, мамаша, кажется, тоже, сын и дочь: Шуня и Оля. К ним в гости регулярно приходил известный исполнитель молдавских народных песен Ион Басс. Тем, кто не знает, или забыл - у него был очень высокий, прямо скажем, тоненький голос. Зато фамилия - Басс. Шуня - товарищ по детским играм. Живет со своей семьей где-то в другом месте. Оля, кажется, там же и живет вместе с мужем - работником Армянского кладбища - и своими детьми. Квартира вначале была коммунальной, но кто там еще жил - уже не помню.

Кв.24. Трехкомнатная. Тоже коммуналка. Там жил дядя Степа - одинокий хромой калека, впоследствии женившийся. До того как он женился, про него сказала Феодосьева: "Зачем ему жена, когда у него "Спидола" есть?" Дело в том. что дядя Степа обзаведясь "Спидолой" (после Аркаши Авербуха) не расставался с ней ни на минуту: на работу, с работы, в выходные ли, в будние ли дни - "Спидола" всегда в руке. Также там жил некто Рыжий (первая кличка) по прозвищу "Пушкин" (вторая кличка) с женой и сыном Вовочкой. Когда он разводился с женой судья его спросил - почему вы разводитесь? - на что он простодушно ответил, указав на присутствовавшую жену: "Да вы на нее сами посмотрите. Кто же с такой жить будет?!" Как ни странно, аргумент подействовал на все сто процентов.

Там жили еще какие-то люди, чьи лица и некоторые эпизоды помню, а имена - нет.

~~~~~~~~~

ШАФИРЫ

Фима был первым, с кем я познакомился, переехав в Кишинев из Ярославля.
Первые несколько дней я считал, что его зовут Сима, так как он немного пришепетывал, а я удивлялся, думая, что у мальчика женское имя. Потом разобрались. Его полное имя Фишель, сокращенно Фима. Иногда, для разнообразия, мы называли его Фляма.

С Фимой и его семьей в моей жизни связано очень многое.

Фимкина мама работала в бухгалтерии на комбинате глухонемых. Отец Фимки - Мордехай Шафир - работал экспедитором на хлебозаводе. Экспедитор, это человек, сопровождающий хлебный фургон, который развозит хлеб по магазинам. Потом он работал на фабрике игрушек, поэтому у Фимки в этот период появлялись новые игрушки. Правда, только на несколько дней - потом их отец опять относил на фабрику. Потом Фимкин отец перешел работать на комбинат бытовой химии в Страшены. Потом снова куда-то на новое место. Фимка говорил, что отец больше, чем на полгода нигде не задерживается.

У них в семье - единственной в подъезде - была домработница, молдаванка из пригорода. Однажды Фимка обратился за советом. Ему понадобилось стащить у родителей 10 рублей. Деньги в доме были - в десяти сумочках по сто рублей в каждой. И он не знал, что лучше - из каждой взять по рублю, или из одной взять десять? Несмотря на достаток и нетрадиционные источники жизнеобеспечения. Фимка ежедневно приходил к нам за разными мелочами: Чистую тетрадку, перо. чернила. книгу и т.д. Лучший эпизод связан. однако не с этим.

Фимка обожал играть в футбол. Он мог часами - если никого нет, то в полном одиночестве - гонять мяч сам с собой, загоняя его в какую-нибудь мишень: водосточную трубу, ведро и т.д. Впрочем, второго Цинклера из него не вышло. Своего мяча, однако, у него никогда не было, поэтому он регулярно просил мяч у нас, приходя ежедневно. Как-то раз он предложил: "Зачем я буду вас все время беспокоить? Пусть лучше мячик будет у меня".

Фимкина речь была очаровательна:

- Я имел получить пять. (Это значит, что он чуть не получил в школе пятерку.)
- Я имел разбить голову. (Это значит, что мог разбить голову. но не разбил.)

Фимка закончил 37-ю школу, потом Институт пищевой промышленности в Одессе. В Одессе он прожил лет двадцать, работая в организации, которую он называл "Главпирожок". В конце восьмидесятых все они уехали в Израиль.

***

Ну, конечно, отдельно надо вспомнить Фимкиного деда.
Как его звали - ни для кого не имело значения. Он назывался всеми просто "деда". (В действительности его звали, кажется, Отто Бендерский - так сказал Фимка, но, похоже, что я снова не разобрал правильное имя...) Он был очень стар. Умер он в возрасте 96-97 лет. Произошло это где-то в первой половине семидесятых. Значит, в конце пятидесятых ему было под восемьдесят, а в шестидесятых - за восемьдесят.
Всю свою жизнь он проработал писарем в синагоге и был, естественно, весьма религиозен. В синагогу он ходил регулярно до тех пор, пока мог это делать самостоятельно. От нашего дома до синагоги было не очень далеко.
Мне кажется, что старая синагога на Измайловской уже была закрыта, центральную синагогу уже перестраивали в театр им. Чехова, так что деда в то время ходил в синагогу в Якимовском переулке.
Быстрым шагом от нас до синагоги можно дойти минут за пятнадцать, если по дороге срезать все углы: через проходной двор выйти на Армянскую угол Ленина, потом вниз по Армянской до Фрунзе, потом, пересекая Фрунзе, войти во двор хозяйственного магазина на углу и, свернув наискосок налево, входишь в Якимовский, где, не доходя до Котовского, с правой стороны переулка и находилась Кишиневская синагога.
Но деда не мог дойти до нее за двадцать минут. За это время он мог дойти только до ворот нашего двора. Передвигался он настолько медленно, что у случайных людей такая скорость всех телодвижений вызывала уже не жалость, а научное любопытство: неужели он может куда-нибудь дойти?
В основном, деда сидел у двери подъезда и что-нибудь читал.
Что мог читать религиозный еврей на склоне лет? Вы, наверное подумаете, Тору, Мишну, или еще какой-нибудь "религиозный дурман"?
Ничего подобного. Этого не было ни разу.
Я часто не ленился и заглядывал в то, что деда читает. В основном, это были периодические издания тех лет. Газеты - Известия, Правда, Труд, Советская Молдавия и т. д., журналы - самые неожиданные. Например, однажды, я лично видел, как он внимательно прочитал от корки до корки журнал "Старшина и сержант", в другой раз он читал "Вооруженные силы за рубежом". Я, собственно говоря, и узнал-то о существовании этих журналов от него.
Как они ему попали в руки - понятия не имею, тем не менее, он их читал. Надо также отметить, что по всему прочитанному вы могли устроить ему экзамен, и он его успешно сдал бы.
Голову он сохранил совершенно ясную до конца своих дней. Находясь почти целый день возле двери подъезда, он знал всех жильцов дома, помнил всех по именам и мог вас совершенно неожиданно спросить: "А как там ваш Серёженька? Что-то его давно не видно?"
Для многих это был шоком, ибо его трудно было принять не то что за полноценного, но даже за полностью живого, так он был, все-таки, стар.
У него была жена, умершая на несколько лет раньше, чем он. В последние годы она болела, лежала дома и конфликтовала с дедой в связи с его сексуальными домогательствами. Эта сторона жизни вообще его интересовала до конца жизни. Любимым его развлечением было добраться до ворот нашего дома, прислониться там к стене с палочкой в руках и поджидать свою жертву. Жертвой становилась женщина, проходившая мимо него на доступном для попытки задрать ей юбку палкой расстоянии. Если ему это удавалось, он был счастлив и от души смеялся. Прыть, которую он при этом проявлял, совершенно не соответствовала его общей двигательной активности.
В начале шестидесятых деда еще сам ходил на рынок. Уже произошла реформа 1961 года, но у деды имелось еще немалое количество не обменянных и уже не действующих старых рублей. На рынке он устраивал настоящую корриду.
Медленно-медленно перебрав весь товар, медленно-медленно выбрав три-четыре яблока, медленно-медленно взвесив их не менее пяти раз, не соглашаясь ни с каким предложенным вариантом их веса, потом медленно-медленно, по одному, загрузив их в свою кошелку, пытаясь придраться к качеству каждого из них и требуя все заменить и еще раз правильно взвесить, деда медленно-медленно поворачивался и с максимальной немощью начинал уходить. Кода уже почти истощенный борьбой торговец говорил: "А деньги?", деда значительно медленнее, чем до сих пор, начинал разворачиваться в сторону продавца и изображать полное непонимание сути происходящего. Когда же продавец доходил до крайней точки кипения и начинал хватать кошелку, чтоб забрать яблоки обратно, деда запускал предпоследний патрон: "Я уже заплатил". Иногда на этом продавец сдавался и отпускал его с миром, но иногда попадались и крепкие орешки.
На этот случай у деды был запасен последний патрон.
Медленно уступая натиску продавца, деда начинал искать деньги.
Если время шло к концу дня, финала дождаться было невозможно, но если это происходило утром, то настойчивый и терпеливый продавец мог дождаться, когда, наконец, их сотого кармана, из двухсотой складки на одежде, деда выуживал рубль старого образца и трясущимися руками вручал его торговцу.
Если тот еще не был в обмороке, он понимал, что с ним произошло, и почти не было случая, чтоб кто-то отважился пуститься в дальнейшее разбирательство на тему "это не настоящие деньги". Обычно продавцы к этому часу уже понимали, что означает народное выражение "себе дороже" и сдавались.
Деда с загадочной улыбкой на лице медленно-медленно, не теряя достоинства переходил к следующему торговцу - за овощами.

***

Вот еще несколько эпизодов, связанных с Фимкиным дедом.

Фимке купили магнитофон. Вещь по тем временам уже не диковинную, но, все-таки, редкую. Фимка втайне от деда записал его молитвы и дал потом деду послушать. Дед разволновался, кричал и махал руками, утверждая, что там - внутри магнитофона - дьявол!

Поскольку дед соблюдал субботу, мне приходилось не раз выручать его: включить свет, например, или зажечь газовую плиту.

Мы играем во дворе в футбол, а Фимкин дед отправляется в синагогу. Подзывает Фимку и долго его уговаривает. До нас доносятся истерические Фимкины выкрики: "Нет!. Уйди, деда, притырю! Нет, я сказал!!!" Потом выясняется, что деда звал его с собой в синагогу и сулил за это сперва 10 рублей, потом 50, а в конце сто рублей! (В те времена - первая половина шестидесятых - наиболее распространенная месячная зарплата была менее ста рублей.) Мы осуждаем Фимку - на эти деньги и нам бы что-нибудь перепало - но уже поздно, да и Фимка ни за что в синагогу идти не хочет.

***

ШКОЛА 17-я ЖД

ЗДАНИЕ ШКОЛЫ

Школа была построена сразу после войны - в 1946 году - на ул. Киевской, по середине квартала межу Болгарской и Армянской. Построена по проекту архитектора Палатника.
Стилистическое сходство нашей школы с железнодорожным вокзалом налицо. До недавнего времени я думал, что у этих зданий один автор.
Я до сих пор нахожу нашу школу очень красивой. Ничего подобного я нигде не встречал. Она не была типовым школьным зданием. Даже забор вокруг школы - входы, калитки, решетки, столбы - были спроектированы и построены по проекту того же архитектора одновременно с самим зданием.
Во дворе школы со стороны Киевской были клумбы, деревья, кустарники и обелиск, на котором было написано, что пионерская дружина школы носит имя Лизы Чайкиной. Долгое время мы думали, что это могила Лизы Чайкиной и обелиск является надгробием.
В начале шестидесятых годов возле главного входа в школу появился еще один памятник. На высоком постаменте была изображена шагающая в стремительном порыве девушка (как минимум, полторы натуры) в школьной форме. Одной рукой она прижимала к груди книги, другую руку отбросила назад. Именно в эту "заднюю" руку можно было что-нибудь вложить, например, шапку. Получалось очень достоверно и смешно.
В школе была легендарная двоечница по фамилии Тараева, поэтому на постаменте регулярно появлялась ее фамилия, написанная мелом.
Этот памятник любили использовать для групповых шуточных фотографий, облепляя фигуру со всех сторон.
Если войти в школу с центрального входа - что случалось крайне редко, ибо он был всегда закрыт и мы пользовались черным входом - вы попадали в просторное фойе с гардеробом справа и буфетом слева. Прями посередине была стена с именами золотых медалистов, начиная с 1949 года. В том году школу с золотой медалью окончил некто Маргулис. Потом я, конечно, всех не помню, но в 1966 году там была золотыми буквами вписана фамилия моего брата Александра.
Меня там, естественно не было.
Максимум моего общественного признания - Доска почета по окончании четвертого класса.
Список на стене велся долгие годы. Думаю, что до конца восьмидесятых. Сейчас он уже уничтожен - я проверял это в 1998 году.
Новых хозяев ( тоже школа, но молдавская) ничего положительного в истории советского периода не интересует.
На первом этаже находились: библиотека, учительская, медкабинет, туалеты и несколько классов. В том числе и тот, в котором мы учились до пятого класса. На втором - кабинет физики и химии, несколько классов, кладовка с географическими картами - переделанный туалет второго этажа, служивший также некоторое время лаборантской для биологии и живым уголком, радиоузел и, наконец, актовый зал. Он же и спортивный зал.
В начале шестидесятых к школе начали пристраивать дополнительный корпус. Длился этот процесс не один год, доставляя нам немалую радость.
Стройка - начиная с котлованов - была местом всех наших игр, поскольку мы жили в соседнем со школой дворе. Когда ее закончили, объем школы увеличился вдвое, появился настоящий спортивный зал, свои мастерские, хорошо оборудованные кабинеты физики и химии.

ДИРЕКТОРА ШКОЛЫ

В конце пятидесятых директором был Дубчак. Его имя и отчество я пока не вспомнил, но уже с шестидесятого, кажется, года в школе появился новый директор.
О нем мы узнали следующим образом.
Сашу Красильникова за какую-то провинность Зоя Константиновна отправила к директору школы - была такая форма наказания - идти к директору. Что в школе новый директор, мы уже знали, но вот каков он, пока нет.
Саня вернулся очень довольный. Он нам сказал, что новый директор очень хороший, добрый старенький дедушка. И - что самое главное и удивительное - курит трубку!
Это был Иван Степанович Малеев.
До этого он находился на какой-то партийной работе, был полковником в отставке, фронтовиком. В школе он преподавал географию и обществоведение. Это был настоящий политкомиссар - в лучшем смысле этого слова. Он хорошо знал свой предмет, достаточно интересно рассказывал нам о разных странах, их экономике, политике и т.д. Нельзя сказать, что он был академически сух, напротив. Бывало, что он начинал так орать на провинившихся, по его мнению, учеников, что, входя в раж, багровел, стучал по столу кулаком, а чаще - указкой, которая от этого ломалась. При этом он иногда вспоминал войну и то, как он кого-то "прямо в окопе проучил рукояткой нагана по голове".
"Ивасик" (так Ивана Степановича прозывали) подружился в школе с "Тимошей" (учитель по труду - Тимофей Николаевич)и они часто вдвоем после уроков поднимались вверх по Болгарской в сторону бани, возле которой был буфет. Там он выпивали, а потом могли перейти через дорогу в погребок на углу Болгарской и Щусева и там еще выпить. Потом их путь пролегал по Щусева до Комсомольской, где был еще один погребок, а там уж и до дома Ивана Степановича - на углу Пирогова и Комсомольской - было недалеко.
Иван Степанович впоследствии уступил место директора Нине Петровне Тыняной. Она оставалась директором до конца моего пребывания в школе и много лет после этого. У меня она ничего не преподавала, а в других классах вела русский и литературу.

УЧИТЕЛЯ

Нашей первой учительницей была Зоя Константиновна Тимофеева. Она вела все предметы, кроме труда, пения и физкультуры.

На уроки труда мы ходили в другую школу - 1-ю железнодорожную. Она находилась далеко - надо было пройти несколько кварталов вниз по Армянской, потом повернуть направо -кажется, на Стефана Великого, и войти в арку с надписью "Соль". Там был городской склад соли и мастерские 1-й ж-д школы. Уроки вел Тимофей Николаевич, по прозвищу Тимоша. Были и другие учителя по труду, но я их имен пока не вспомнил.

Пение преподавал Самуил Моисеевич Шахтман. Человек нервный, невыдержанный, малограмотный и несправедливый. Его никто не любил, да и он никого не любил. Над ним, когда могли, издевались. Он тоже в долгу не оставался.
Именно он бил затылком об стену Осю Бадинтера.
Именно он довел Владика Гольденберга до жуткого и несправедливого позора:
По какому-то пустячному поводу Самуил выставил Владика перед классом.
Это такая форма наказания - стоять перед классом возле доски.
Через некоторое время Владику захотелось в туалет. Он начал проситься, поднимая руку, как того требовали школьные правила. Самуил не обращал внимания. Владик начал хныкать и переминаться с ноги на ногу - Самуил ноль внимания. Владик заплакал - и это не помогло! Наконец, случилось то, что должно было случиться: из под брюк потекли лужицы. Но Самуил был такая сволочь, что его и это нимало не встревожило. А ведь нам было тогда лет по десять, не больше.
Потом в школу приходил отец Владика - известный и уважаемый в городе хирург-стоматолог, - что-то он Самуилу, конечно, сказал, до только ни на что это не повлияло. Так он и остался в нашей памяти, как гнусный тип, которого к детям нельзя было подпускать ни в каком качестве. Его уроки состояли в разучивании песен - примерно одного и того же набора, повторяющегося из года в год - под бездарный аккомпанемент на баяне.

Физкультуру нам некоторое время вела полная пожилая дама, имени которой я, увы, не помню, а потом - Ковтун Николай Иванович. Высокий, худой, мускулистый. Между прочим, он был рекордсменом СССР по прыжкам в высоту то ли до, то ли после войны!

Начиная с пятого класса появлялись учителя-предметники.

Нашей классной руководительницей стала Вера Георгиевна Душкина, учительница молдавского языка.
Русский язык и литературу преподавала .Елена Ефимовна Батрова.
Математику - (алгебру, геометрию и тригонометрию) Ольга Семеновна Пушкарь.
Английский язык - Циля Акимовна Кристал.
Ботанику - Павел Федорович Босляков.
Географию - Василий Иванович Разумов.
Историю - Аркадий Исакович Вемберг.
Рисование - Иван Васильевич Леподат.
В дальнейшем, когда появилась физика, нам ее преподавала Таисия Кирилловна Карташевская, ("Тиська").
Химию - сначала Глафира Виссарионовна Суворова, (жена П.Ф.Бослякова), потом - Галина Никифоровна Михайлова.
Физкультуру дольше других преподавал Рязанов Евгений Фатеевич ("Фатеич") и Цветкова Людмила Даниловна.

***

Некоторые из учителей умерли, пока мы еще учились в школе.

П.Ф.Босляков погиб: на рыбалке, выталкивая застрявший в грязи грузовик, он попал под колеса. Школа его помнила долго - во дворе школы его трудами был прекрасный сад. Даже, правильнее сказать, сады. В них были и фруктовые деревья, и цветы. Все это вместе называлось "пришкольный участок", на котором мы даже проходили практику во время летних каникул. После его смерти нам преподавала зоологию и анатомию Людмила Трофимовна (?), потом, уже когда ввели новый предмет - "Общая биология" - у нас появилась новая молодая дамочка - Даскал Е.В. ("Даскалючка")
А.И.Вемберг умер в троллейбусе: зажатый толпой, он не выдержал, у него пошла горлом кровь, поскольку у него было только одно легкое. Его вынесли на тротуар, где он и умер. К груди он прижимал тетрадки, которые брал домой на проверку. Эти тетради, залитые кровью, кто-то потом принес в школу. Он был одиноким человеком, у него не было семьи. Он был очень хорошим учителем. После него нам преподавала историю Оборотова Нелли Васильевна - испанка, вывезенная в тридцатые годы из Испании и удочеренная в России. Очень темпераментная, живая, искренне любившая детей.

***

В.И.Разумов ушел на пенсию, будучи уже весьма преклонных лет старцем. Начинал он преподавательскую деятельность еще до революции и успел немало лет преподавать в гимназии. Его сменил уже упомянутый Иван Степанович Малеев. Он же преподавал обществоведение.
Надо вспомнить и других учителей - Николай Степанович Ткаченко ("Никола"). У нас он преподавал черчение, а в других классах - математику.
В параллельных классах преподавали: физику - Ида Исаковна Гальперина, историю - Надежда Дмитриевна Бучко, математику - Семен Исакович Гельман,("Гусь") французский язык - Ида Израилевна Пильдиш, русский язык и литературу Римма Савельевна Либерзон. Они приходили и к нам - "на замену".
Был еще весьма памятный Григорий Львович Березницкий, по прозвищу "Головоногий". Он назывался "Звуч по труду". Он ничего не преподавал и вообще непонятно - что это такое - "завуч по труду". Но "в чем он истинный был гений" - любил и умел ловить казёнщиков. "Казёнщики" - это прогульщики уроков. Сей термин был кажется специфически Кишиневским и возник еще до революции, когда городской сад им. Пушкина назывался "казённым", то есть, государственным. Ну, а прогуливание уроков, вероятно, происходило в этом парке. Так, говорят, - нам об этом рассказала Циля Акимовна - этот термин и возник.
Поскольку Григорий Львович, по-видимому, ничем обременительным в школе занят не был, он перемещался по всему городу и мог любого из нас застукать где угодно - на базаре, на стадионе, на бассейне, ну и, главное - где-нибудь возле кинотеатров, а также в самих кинотеатрах во время сеанса. Его недолюбливали, но без злобы, поскольку он, искренне любя охоту за прогульщиками, этим, в основном, и ограничивался. Поймает, начнет допрашивать, вынудит придумать более или менее правдоподобное объяснение, пригрозит - но, как правило, ничего более дурного не сделает.

Но, вернемся, однако, к учителям.

Вера Георгиевна

Прежде чем о ней вспомнить, надо, наверное, рассказать о том, чем был для нас в то время молдавский язык.
Для меня, приехавшего из России, само существование такого языка и такого народа стало открытием. Вообще, в детстве я, пожалуй, знал, что на свете есть три народа: русские, немцы и грузины. Ну, может быть, еще китайцы. Молдавскую речь в Кишиневе я слышал только по радиоточке и на базаре. Ни во дворе, ни в школе - нигде молдавский язык не звучал. Что касается большинства моих одноклассников, коренных жителей города, чьи родители тоже прожили всю жизнь в Кишиневе и учились "при румынах", молдавский был для них, конечно, более знакомым, но не знал его в классе никто, кроме Вали Сандуцы, которая этот факт долгое время скрывала.
Сказанное, в какой-то степени, характеризует отношение к молдавскому языку со стороны той части населения города, о которой я сейчас пишу и к которой, несомненно, принадлежал я сам. Надобности в молдавском языке нами не ощущалось ровным счетом никакой. Все, видимо, интуитивно понимали, что его нам преподают из-за "ленинской национальной политики", а не потому, что он зачем-нибудь нужен. Следствием этого было и отношение к урокам и к учителям молдавского. *)
Думаю, что они это чувствовали и это их задевало. Внешне, впрочем, Вера Георгиевна ничем этого не проявляла. Она была хорошей учительницей и хорошим человеком. Конечно, очень часто урок молдавского превращался в классное собрание, но это всех устраивало. Тем не менее, кое-какие знания языка у меня после школы остались, общие представления о молдавской литературе и ее классиках тоже имелись.
И только много лет спустя, в мае 92 года, за месяц до моего бегства из Молдавии, я встретил Веру Георгиевну на улице, мы узнали друг друга, поговорили о том о сем, при этом я старался не касаться весьма болезненной тогда для меня темы раскола общества по национальному признаку, тем более ничего не собирался говорить о том, что я скоро уеду. Но Вера Георгиевна коснулась этого сама, сказав - довольно искренне, и даже, пожалуй, наивно, - что она всю жизнь , еще со своей бабушкой, а потом и со своей мамой, говорили - когда же, наконец, русские уйдут? Это было для меня если не шоком, то неожиданностью уж точно. От нее я этого не ожидал. Но, как говорится, ни из моей, ни из её песни слова не выкинешь.

Елена Ефимовна

Она преподавала русский язык и литературу. С формальной точки зрения она была достаточно квалифицированным педагогом, окончила Ленинградский университет. Называли же ее - за глаза, разумеется - Елена Ехидовна. Она не была объективна в своих оценках и мы это чувствовали. Вот пример ее типичного высказывания при оглашении результатов сочинения:
"- Магидман. Сочинение формальное, просто переписанное из учебника. Ошибок, правда, нет. Оценка - пять.
- Белкин. Самобытное сочинение, много своих мыслей, хорошее сочинение. Оценка - четыре". При воспоминании о ней у меня до сих пор возникает неприятный осадок сознательной и циничной несправедливости.
Впрочем, я вполне отдаю себе отчет в крайней субъективности моих оценок. И было бы странно, если бы я пытался давать чему-либо объективную оценку: во-первых, это невозможно, во-вторых, я думаю, это совершенно неинтересно.
Буду искренне рад, и не удивлюсь, если для кого-то та же Елена Ефимовна стала любимой учительницей.

Циля Акимовна

У нас она преподавала английский язык. До этого она преподавала немецкий и молдавский. Кажется, французский она тоже преподавала.
Такое замечательное языковое образование она получила в Кишиневской гимназии. Больше она нигде не училась. Впрочем, в гимназии она была вынуждена - поскольку была из бедной семьи - учиться "на отлично", чтобы не платить за учебу.
Все пять лет нашей учебы она носила одну и ту же бордовую кофту, одно и то же пальто... Ее возраст нам установить не удавалось. В 1962 году она нам казалась старушкой пенсионного возраста. Спустя двадцать лет она была точно такой же.
У нее был сын - Яша. Он работал в нашей же школе лаборантом при физическом кабинете. Яша выглядел немного недоразвитым физически, тем не менее впоследствии женился, имел детей. Яша трагически погиб. Он попал под машину, когда утром спешил со своими детьми в детский сад. Дети остались живы, а уже состарившаяся Циля Акимовна взялась вырастить и их.

Ольга Семеновна

У меня остались о ней вполне положительные воспоминания. Педагогом она была, что называется, крепким. К светилам математики не относилась, но и явных пробелов или недостатков не имела.
Речь у нее была странной - как будто бы во рту постоянно находится крупный посторонний предмет. При этом она, вроде бы, не картавила, не заикалась, не шепелявила, но речь воспринималась как дефектная.
Каждый ее урок начинался одинаково. Войдя в класс только наполовину, она вместо "Здравствуйте, садитесь" и т.п. на ходу говорила: "Классная работа!".
Это означало, что все должны не теряя времени раскрыть тетради и написать: "Классная работа".
Помню один неожиданный эпизод. Во время перемены мы во что-то играли в классе, шалили, гонялись друг за другом. При этом что-то - уже не помню что - мы помечали мелом на полу, на стене, друг на друге и т.д. Когда начался урок, в класс вошла Ольга Семеновна и почему-то среди всеобщего кавардака и пачкотни заметила только две линии, крест накрест проведенные мелом на полу между партами. Она отчего-то взбеленилась и стала орать: "Кто это сделал?!". Мне пришлось признаться. Я стоял, понурив голову, а она, брызгая слюной орала: "Да ты понимаешь что это такое?! Это крест! Это фашизм!! Это смерть!!!" Орала она довольно долго, что было для нее совсем нетипично.

Таисия Кирилловна

Было бы несправедливо не вспомнить ее добрым словом после того, что я избрал физику своей профессией. Хотя это было сделано, несомненно, не благодаря ей, а из-за подражания моему старшему брату, из-за того, что это была самая, пожалуй, престижная профессия в обществе.
Тем не менее, Тиська делала, что могла. Физику она преподавала неважно. Дисциплина у нее на уроках отсутствовала вообще. Класс делал, что хотел - входили, выходили, разговаривали, читали. Она или никак на это не реагировала, или пыталась поорать, но всегда безрезультатно.
Из запомнившихся эпизодов.
В конце урока, уже со звонком Тиська подвела итог: "А вот ты, Жарковский, ничего не взял от сегодняшнего урока!" Жарковский, прохулиганивший весь урок, отвечает: "Как? А эбонитовую палочку?"
Она обладала удивительной особенностью не слышать того, что ей говорят ученики.
Мы сидим за первым столом: Я, Изя Пеккер и Марик Левин. Рядом с Мариком стоит Тиська, что-то рассказывает, потом прерывается и делает замечание болтающим девочкам. Марик, обращаясь к ней меланхолично говорит: "Все они бляди, Таисия Кирилловна, правда?" На что она невозмутимо отвечает: "Левин, не отвлекайся!"
Кто-то перед началом урока на доске написал: "Тиська - сиська - писька!" Войдя в класс, Таисия Кирилловна посмотрела на доску и спрашивает: "Кто сегодня дежурный? Почему доска не подготовлена к занятиям?" И все.

***
После восьмого класса в школе было, так называемое, "производственное обучение". Мы должны были сделать выбор между следующими специальностями: для мальчиков - "чертежник-деталировщик" или "химик-аналитик", для девочек - помимо названных, можно было пройти углубленный курс домоводства и получить специальность "швея-мотористка". Я выбрал специальность "чертежник-деталировщик" и имел удовольствие в связи с этим ходить на практику в ПКТИ - Проектно-конструкторский технологический институт. Там, кажется, проектировали машины для легкой промышленности. Какие-то мотальные и вязальные станки. Мне это нравилось, и я не считаю эту затею с производственным обучением глупой. В ее реализации имелись, конечно, свои издержки.
Имя и отчество лысого, обзьяноподобного преподавателя машиностроительного черчения, инженера из ПКТИ, заросшего волосами настолько, что он летом, когда носил рубашку с коротким рукавом, стриг руки до середины плеча, память не сохранила, а вот фамилию к вашему и моему удовольствию я вам таки скажу: Мурахвер.

АКТИВНЫЕ РОДИТЕЛИ
ИЛИ
СТРЕМЛЕНИЕ К ОБРАЗОВАНИЮ

С восьмого класса начинаются массовые разговоры о том, кто куда будет поступать.

Говорим об этом не только мы, дети, но и - даже в большей степени - наши родители. Активно обсуждаются прецеденты - кто, когда, куда поступил в прошлом.
Наша семья дополнительно располагает информацией из 37-й школы - Павлик уже поступил. Да и не куда-нибудь, а на физический факультет МГУ! Это гордость такого качества и количества, что мне ее хватает до сих пор!

Анализируются способы подготовки в ВУЗ. Тема репетиторства имела место, но не была столь распространенной и откровенно обсуждаемой. Об этом говорили только с близкими. Все-таки, это был, наверное, незаконный заработок, да и для учеников занятия с репетитором были чем-то скорее стыдным, чем предметом гордости. Считалось, что умный сам способен подготовиться.

Вообще, общение наших родителей друг с другом всегда было очень интенсивным. Конечно, были более активные родители и менее активные. Определялось это, конечно, в первую очередь, характером, а также их занятостью.
Так, например, папа Саши Красильникова - Давид Маркович Гринберг - приходил в школу практически ежедневно. Он был очень занятым человеком - врачом психиатром в Костюженах, где они и жили всей семьей - но он настолько интересовался учебой своего сына, что находил время часто заходить в школу, поговорить об успехах Саши, пообщаться с его друзьями, среди которых одним из самых близких был я.
Успехи Саши в учебе достигали, иногда, нескольких двоек в четверти, поэтому, чтобы быть переведенным в следующий класс папе приходилось неустанно контролировать весь процесс.
Саша вовсе не был дураком. Лентяем он, конечно, был, но ведь Давид Маркович, казалось бы, преодолевал этот его недостаток тем, что все время заставлял его что-то учить и сам порой садился и диктовал ему диктанты, задавал и решал с ним задачи - все без толку. Загадку Сани Красильникова я так и не разгадал до сих пор. Я довольно часто ездил к ним в гости в Костюжены. Это было далеко за городом, восьмой автобус шел от Киевской до Костюжен около сорока минут, а иногда и дольше. Я много раз оставался у них ночевать и хорошо помню очень приятную, необычную обстановку в их доме. Сначала они занимали половину старого одноэтажного особняка, потом переехали в весьма тесную двухкомнатную квартирку.
Мы с Саней вместе учили уроки, играли, слонялись по Костюженам - и это было самое интересное. Костюжены были огорожены от остального мира высокой каменной стеной, за которой располагался целый городок, являвшийся психиатрической лечебницей и домами для ее сотрудников. Сумасшедшие там свободно ходили по дорогам, заходили в магазин, посещали местный клуб-кинотеатр. Буйных, конечно, держали взаперти, а тихие фланировали, как мне казалось, по всей территории. За ними было интересно - и страшно - наблюдать.
Среди психов были и весьма примечательные личности, как, например, Святополк-Мирский, разносивший по домам газеты. Он владел многими языками, как, кстати, и Давид Маркович, выписывавший всякие "Москоу ньюс", "Нувель де Моску" и так далее, поэтому, принося их домой, Мирский обязательно давал краткую характеристику номера на языке оригинала. Внешне же Святополк-Мирский был отвратителен, грязен и вонюч.

Среди активных родительниц была, конечно, Клара Моисеевна Хинкус. Хинкусы жили прямо напротив школы. Теперь эта часть Киевской занята огромным зданием первой городской поликлиники, а раньше там были одноэтажные домики, в которых проживало множество народу.
Особенность Кишиневских дворов в том, что с улицы вы видите только ворота и три-четыре окна одноэтажного домика. А вот войдя во двор, в обнаруживаете длинную вереницу, чаще всего, беспорядочно прилепленных друг к другу домишек, вереницей уходящих куда-то вглубь, перпендикулярно улице. В таком дворике насчитывалось по двадцать-тридцать номеров квартир, половина из которых были, вдобавок, коммуналками.
У Хинкусов, впрочем. квартира окнами выходила на Киевскую и считалась, по тем временам, неплохой. Папа Гали был частным зубным врачом. Его кабинет и приемная были здесь же. Стояла бормашина, стеклянный шкаф со всякими пузырьками и инструментами, какие-то муляжи зубов и челюстей.
Мы довольно часто бывали у Гали Хинкус дома - дни рождения, прочие праздники, просто так могли забежать. Клара Моисеевна не работала, жила рядом, поэтому могла проводить в школе довольно много времени, что она и делала.
К сожалению, это не спасло Галю от двух сотрясений мозга. Одно из них произошло следующим образом. Лева Никандров бросил в меня веник. Веник, в соответствии с законами аэродинамики, полетел твердой рукояткой вперед. Я успел нагнуться и веник просвистел над моей головой прямо в переносицу ничего не подозревавшей несчастной Гале, стоявшей за моей спиной. Она рухнула. как подкошенная. Как произошло другое сотрясение я не помню, но по сумме двух попыток Галю удалось освободить от выпускных экзаменов. Ей просто выставили годовые оценки в аттестат. Мы ей, конечно, очень завидовали.
Галя "с пятого класса мечтала стать микробиологом" - это точная цитата из Клары Моисеевны. Со второго класса Галя собиралась эмигрировать во Францию и нарожать там детей, потому что "французская нация вырождается, и за каждого ребенка там хорошо платят". Мысль о том. что Галя Хинкус собирается рожать французов очень веселила весь класс. На самом же деле, мы были чисты и наивны и просто - не всегда осознанно - повторяли что-то, услышанное от взрослых. Хотелось ведь казаться и поумнее, и попрактичнее, и поосведомленнее, и повзрослее.

СТОРОЖА И ТЕХНИЧКИ

Казалось бы, что этот контингент школьного персонала не играет сколько-нибудь значительной роли. А вот в моем случае это не так. Может быть, это потому, что я жил в соседнем со школой дворе и школьный двор был как бы продолжением нашего двора. Поэтому общение со сторожами было регулярным и носило характер вечной вражды.
Жили сторожа и технички во флигеле во дворе школы. Основа конфликтов состояла в следующем.
Во-первых, огромный школьный двор с оборудованными спортивными площадками пустовал во второй половине дня и в выходные, на каникулах и т.д. Нам хотелось там играть. Сторожа нас гоняли, ссылаясь на запрет директора школы. Во-вторых, предметом вожделений были абрикосы, вишни, черешни и прочее, что росло на пришкольном участке. Мы хотели своровать, сторожа хотели защитить, тем более, что это был их законный приработок.

Бадя Федя

Худой, со страшным лицом, очень злой и почти всегда пьяный. Мы его боялись. Он нас ненавидел: имел место случай, когда он гонялся за нами с топором в руках, пребывая при этом в явно невменяемом состоянии. Не догнав, он швырнул топор в Алика Катенсуса - топор просвистел над плечом, едва не коснувшись головы.

Илларион

Бадю Федю сменил Илларион. Он был огромного роста и тоже весьма агрессивный. Приехал он с Западной Украины вместе со взрослым сыном, которого выслали оттуда за какие-то правонарушения. Нам он рассказывал об одном - систематической краже удочек, донок и прочих рыболовных снастей. Формулировалось это так: "Пойдешь на рыбалку - считай минимум две донки есть". Накопив изрядное количество рыболовных принадлежностей, он открыл подпольный пункт проката. Кажется, за это его на какое-то время и выслали.

Мариора

Иллариона сменила Мариора. Ее называли Мариора-большая, чтобы отличить от другой Мариоры, бывшей безусловно гораздо меньшего размера. Мариора была действительно огромной, толстой бабой, бывшей до этого уборщицей.
Самая, пожалуй гнусная и лживая из всех. Одной из ее пикантных отличительных особенностей было то, что она, в отличие от предшественников ругалась не только по-русски и по-молдавски, но и по еврейски: "киш ман поц" и "киш ман тухес" не сходили с ее языка.
Да еще и произнесенные с молдавским акцентом.

С ней связан один весьма памятный эпизод. Во двор пригнали старый, списанный грузовик. Какие-то шефы*) школы его подарили. Он стоял во дворе все лето, никак не использовался и постепенно разворовывался. В конце концов он превратился в обглоданный остов. Валявшиеся в его кузове старые покрышки были разбросаны вокруг. Надо сказать, что ни я, ни мои друзья к этому не имели никакого отношения. Это делали люди постарше и поопытнее. Тем не менее в начале учебного года Мариора донесла директору школы, что машину разворовал именно я. По этому поводу директор потребовал вызвать в школу моего отца.
Я не был ангелом, и родителей в школу вызывали и раньше, но обычно об этом или забывали, или в школу приходила мама - а она и так была членом родительского комитета и часто бывала в школе, - ей на меня пожалуются, она меня поругает, - и все. А тут жестко требовали: давай сюда отца, и точка!
Пришел отец. А он был тогда Проректором Университета, доктором биологических наук, профессором. В школе он не был никогда - ни до, ни после этого.
Идет заседание в учительской. Я жду в коридоре. Наконец меня вызывают. За большим столом почти все учителя, завучи, директор и мой отец. Мариора докладывает, что вот это именно он разобрал грузовик и украл запчасти и разбросал все колеса.
Я отрицаю.
Бывшая в то время завучем некая Казарцева - по внешнему виду и по повадкам стопроцентная эсэсовка-надзиратель из какого-нибудь Маутхаузена - тут же обвиняет меня во лжи. Я ей резонно отвечаю, что мол, почему ей вы верите, а мне - нет. В ответ мне говорят, что она старше, а поэтому врать не может, да и как я смею обвинять старших во лжи! Дальнейшую полемику я не помню, помню только, что я огрызался, а они нападали. Папа сидел, повернувшись ко всему происходящему вполоборота и не произнес ни единого слова ни во время судилища. ни после него. Чем все это закончилось я не помню. Кажется. меня заставили сложить разбросанные покрышки в одну кучу, что я и сделал.

Тетя Паша

Тетя Паша работала в гардеробе. В ее обязанности входило также давать звонки и хранить чернильницы. Думаю, что последнюю функциональную обязанность надо пояснить.
В более ранние времена. когда я учился в младших классах, каждый носил с собой свою чернильницу-непроливайку. Потом, по мере роста благосостояния государства, школа обзавелась собственным набором чернильниц. Чернильницы были закреплены за каждым классом - по числу учеников - и складывались в прямоугольный деревянный поднос. По окончании уроков этот поднос - на бортах которого был написан номер класса: 8а, или 9б и т.д. - относился в гардероб на попечительство тети Паши. Перед началом урока дежурный должен был взять чернильницы своего класса. принести их в класс и расставить по партам. Естественно, что довольно часто возникала путаница - из гардероба забирались не свои чернильницы. Тогда тетя Паша ходила по классам и разыскивала пропажу. Делала она это так: неожиданно во время урока заглядывала в класс и, как бы ни на кого не глядя, произносила: " Чернилки сташшилы!"
Это всех очень веселило.
Тетя Паша была очень старой. Наверное, ей было много больше восьмидесяти лет. На вид ей было намного больше ста. Интересно то, что она курила. Делала это прямо на своем рабочем месте. Когда мы ее спрашивали почему она курит - тогда сей порок среди женщин не был так широко распространен, как ныне, - она охотно объясняла.
Когда она была еще молодой, она как-то заболела и муж повез ее в Тифлис на лечение. (Именно "Тифлис", а не Тбилиси, из чего можно предположить, что событие происходило до революции.) А там доктор сказал ей: "Вам надо покурить". Вот она с тех пор и курит.
Однажды я принес в школьный двор своего кота Дымку. Это был очень красивый сибирский кот, но совершенно дикий, в том смысле, что жил дома, никогда не выходил на улицу, никогда не общался с другими котами и кошками. Чем старше он становился, тем труднее с ним было жить. Я вынес его "погулять" и случайно его увидела тетя Паша. Он ей страшно понравился и она стала меня уговаривать: "Подари его мне. Я сибирячка, и кот у меня должен быть сибирский". Мы дома посоветовались, и решили ради кошачьего блага подарить его тете Паше. Она жила в одноэтажном доме, там ему было бы намного легче вести естественный образ жизни, нежели у нас на четвертом этаже без права свободного выхода во двор.
Я отнес Дымку тете Паше. Тетя Паша занимала комнату с отдельным входом в длинном одноэтажном доме на углу Армянской и Фонтанного переулка. С ней в комнате жила квартирантка - студентка Консерватории, которой Тетя Паша сдавала угол. Тетя Паша угостила меня чаем с вареньем и леденцами, мы чинно побеседовали, и я ушел, оставив Дымку в новом доме. На следующий день я его навестил, принес ему еды. Он был спокоен, кажется, ему там нравилось. Так продолжалось несколько дней, а потом Дымка исчез. Довольно долго я его ждал - думал, что он вернется к нам, но он исчез окончательно. Я его искал по соседним дворам, но не нашел. Еще долгое время я всматривался во всех похожих на него кошек, надеясь найти его снова, но он так и не обнаружился. Тетя Паша считала, что его украли.
От Дымки осталась хотя бы фотография и воспоминания, от тети же Паши - только последнее.

Мариора-маленькая

Эта веселая уборщица запомнилась тем, что охотно ходила по домам убирать. Поэтому ее часто можно было увидеть у нас во дворе. У нее была маленькая дочка, которая довольно часто прибегала к нам, чтобы одолжить у нашей мамы денег. Делала она это так. Позвонит в дверь, и как только ей откроют, выпаливала одним словом: "А-твоя-мама-сказала-моей-маме-что-твоя-мама-дадит-моей-маме-рубель!" "Рубель" она получала и, конечно, никогда не отдавала. На это, я думаю, никто и не рассчитывал.

***

МОЙ КЛАСС

Первый класс я закончил в Ярославле, в школе N44. Класс назывался 12 , читается: "первый-второй". Там были еще "первый-первый". "первый-третий" и т. д. Пошел там же во второй, но в октябре мы переехали в Кишинев, и я продолжил учебу в соседней с домом школе.
Ею оказалась Средняя железнодорожная школа N17 станции Кишинев Одесско-Кишиневской железной дороги.
Что сие означает - попробую объяснить, но до конца и сам не знаю. Короче говоря, в стране, помимо школ, относящихся к Министерству народного образования, были школы железнодорожные. В Управлениях железных дорог были свои отделы образования, они нам заменяли министерства.
Видимо и в этом, в частности, проявлялся известный тезис, что железные дороги - государство в государстве.
И действительно - вспомните - у железных дорог была своя система продовольственного и иного снабжения и торговли - ОРСы всякие и т.п. Программа во всех школах была одинаковой, а вот мероприятия - контрольные и т.д. - разные.
Трудно сейчас вспомнить, какие еще были отличия, разве что то, что мы все- кто занимался спортом - были членами спортивного общества "Локомотив".
В этой школе меня зачислили в класс 2б . Вот - по памяти - список учащихся*) :

1. Авербух Моисей.

- Мы были совсем маленькими - во втором классе - когда Мишка Авербух первый раз зашел ко мне домой. Дома была моя бабушка. Она спросила: "А тебя как зовут, мальчик?" На что сияющий маленький Мишка ответил: "У меня древнерусское имя - Моисей!".
Школу Миша-Моисей окончил с золотой медалью. И это была, что называется, безупречная медаль. Он отлично учился все годы, во всех четвертях и по всем предметам. После школы закончил мех-мат МГУ с отличием. Потом работал по распределению в Краснодаре, защитил кандидатскую диссертацию, женился на Элке Авербух и уехал в Израиль. Мне говорили, что он сейчас работает в Канаде, но точных сведений о нем у меня нет.
Мы с ним дружили, я часто бывал у него дома. Его двор так и называется в нашей семье - двор Миши Авербуха. У них во дворе была водоразборная колонка, из которой вода шла даже тогда, когда официально отключали воду повсюду. Нам часто приходилось таскать ведрами воду "со двора Миши Авербуха". Его отец работал экономистом на киностудии "Молдова-фильм", поэтом мы с ним иногда ходили к нему на работу в киностудию. Это было интересно, поэтому запомнилось.

2. Алой Маша.

После школы Маша закончила Киевский университет и стала журналисткой. Ее мама работала в нашей школе, преподавала русский язык и литературу. но не в нашем классе. Ее папа был врач-рентгенолог. Интеллегентный, пожилой инвалид - у него что-то было с ногой. Они жили на Измайловской. Я бывал у них дома, потому что классе в четвертом или пятом мы с Машей весьма симпатизировали друг другу. Да и позднее, мы праздновали Машины дни рождения у нее дома, о чем свидетельствуют сохранившиеся фотографии.
Потом Маша стала называть себя Мариной, вышла замуж за Семена Рыжего - это не кличка, а паспортная фамилия - потребовав, чтобы он до свадьбы поменял фамилию на Рыжов, что он и сделал. Так появилась корреспондент Советской Молдавии Марина Рыжова. Когда пришла пора семье Семена ехать в Израиль, Маша отказалась, они развелись и некто Семен Рыжов пополнил ряды олии*)) в одиночестве.

3. Ангелуца Юра. (*)

Пришел к нам в класс как второгодник в девятом классе. Отличался добрым нравом, огромным ростом и невероятной физической силой. Кличка - "Цула". После школы стал портным.

4. Бадинтер Ося.

Единственный в классе сын железнодорожника - его отец был проводником поезда Кишинев-Москва, в связи с чем имел возможность посетить концерт Бенни Гудмена в Москве. Ося жил на углу Киевской и Котовского, там где теперь пустырь и винный магазин-стекляшка. Среди разных его прозвищ запомнилось одно - Бензойтер.
После школы он учился в Ленинграде, но в каком институте, я уже не помню.

5. Белкин Сергей.

- Аз есьм.

6. Гольденберг Владик.

В младших классах я одно время сидел с ним за одной партой. Владик единственный в классе носил китель. Он был хорошим интеллигентным домашним ребенком. Его папа - хирург-стоматолог в Лечсанупре - вырвал мне не один зуб. В этом деле он был виртуоз.
В старших классах Владик с нами не учился. Перейдя в другую школу, он поменял фамилию на Златогоров и уже в таком качестве учился в Кишиневском Политехе на строительном факультете, стал архитектором, работал в Кишиневских проектных организациях, потом уехал в Канаду.

7. Гольденберг Ося.

Это было четвертом классе. Перед первым уроком взволнованный Марик Лапушнер вбежал в класс и радостно заорал: "Йоц, а что, правда, что твоего отца посадили?".
Это, увы, было правдой.
Папа Оси Гольденберга работал продавцом мяса в гастрономе на углу Котовской и Ленина. Его посадили по известному в то время "делу мясников". Его мама - тишайшая и скромнейшая женщина - работала приемщицей заказов в ателье.
Ося отличался необыкновенными способностями в математике и столь же необыкновенной скромностью, точнее, даже кротостью. Школу закончил с серебряной медалью. Потом учился - заочно - в нашем Политехе. Что было дальше - не знаю.

8. Гольденштейн Фредик.

Фредик пришел к нам в пятом или шестом классе. Очень общительный, легкого нрава и характера человек. После школы работал художником в рекламном агентстве, потом уехал в Израиль.

9. Гордеев Толя.

-Мы дружили со второго класса и дружим до сих пор. Толик после школы закончил Кишиневский политехнический институт, строительный факультет, специальность - архитектура. Потом работал в Молдгипрострое, стал Лауреатом государственной премии, был главным архитектором города Кишинева. Толик после школы женился на нашей же однокласснице - Наташе Молдован, у них есть дочь, сын, а теперь и внучка. Правда, они разошлись, потом Толик женился снова и теперь у него много дочерей.

10. Громов Витя.

Витя пришел к нам в пятом классе. В это время он был самым высоким. Впоследствии это преимущество в росте исчезло. Витя столь же близкий мой друг до сих пор, как и Толик. Так что и о нем мне хотелось бы рассказывать много и упоительно. Ограничусь пока, однако, короткой справкой.
После школы Витя поступил в Харьковское высшее военно-командное училище. Проучившись год, он подал рапорт об отчислении и был направлен в армию. Отслужив положенное. он поступил в Кишиневский университет на юридический факультет. При этом Виктор работал на разных работах - от грузчика на кондитерской фабрике, до судебного исполнителя и начальника отдела кадров.
Потом он много лет работал в юридическом отделе Молдсовпрофа, став начальником отдела. Сейчас работает юристом.

11. Гурвиц Зина.

-Зинка жила на Болгарской, напротив бани. В классе сидела у меня за спиной. Она была болтлива, неряшлива, толста и плохо училась вследствие недостаточного развития и отсутствия стремления к познанию. Школу она вместе с нами не закончила - чтобы получить аттестат, ее родители перевели в какую-то другую школу, где ее не знали. У нас ей могли просто не выдать аттестат.
Потом она стала кинорежиссером, живет и работает в Москве.

12. Гусев Игорь.

Почему-то не могу вспомнить, где жил Игорь. Не помню также, куда он поступил после школы, но то, что поступил в институт и окончил его - это точно.

13. Ермакова Рита.

Рита жила на Подольской, напротив стадиона. С Риточкой я сидел за одной партой очень много лет. мы с ней сроднились, как брат и сестра, она мне поверяла свои душевные тайны. Рита была гимнасткой, кажется, кандидатом в мастера спорта. После школы я ее почти не видел, о судьбе ее знаю мало. Знаю. что она живет в Кишиневе до сих пор.

14. Жарковский Юра.

Где он жил, я не помню. Юра пришел к нам в старших классах. Отличался повышенной проказливостью, поэтому учителя считали его чуть ли не хулиганом. К сожалению, о его дальнейшей судьбе я ничего не знаю.

15. Зиняк Ваня.

Ваня к нам пришел, кажется, классе в седьмом, или восьмом. Учился с огромным трудом и тройки были для него наградой. Был он маленьким и добрым. Что он делал после школы - так и не знаю.

16. Зуева Тамара.

Тамара жила на Подольской, между Болгарской и Армянской, в доме, где был ДОСААФ. Ее папа был военным, дома была настоящая радиостанция, а во дворе были стенды для тренировки парашютистов.
Тома была очень хорошенькой, настоящей блондинкой. Но, почему-то, пока мы учились в школе, она особым успехом не пользовалась.
Дети часто бывают слепы и "своих" красавиц не замечают.

17. Калика Илья.

Илюша жил на Армянской, на углу со Щусева. Учился он скверно, меня даже как-то прикрепляли к нему, чтобы вместе позаниматься и чтоб я его подтянул. Точно не помню, но, кажется, это не помогло.
После восьмого класса Илья ушел в другую школу. Потом он работал на киностудии "Молдова-фильм", но вот кем, я так и не знаю.
Если он ничему так и не научился, то, наверное, стал кинорежиссером.
Уехал в Израиль в семидесятых.

18. Красильников Саша.

С Сашей мы дружили, я часто ездил к нему домой в Костюжены, где его папа и мама работали в психиатрической лечебнице. Об их семье и о нем я постараюсь обязательно рассказать подробнее. (См. "Стремление к образованию".) Сейчас он живет в Торонто.

19. Кроленко Люда.

Люда жила на Болгарской, 41. Сидела за одной партой с Саней Красильниковым. У них был роман, завершившийся ничем: он уехал, а она осталась. Люда закончила Политехнический, кажется, экономический факультет. До недавнего времени она жила в Кишиневе.

20. Лапушнер Марик.

Толстый, неряшливый, добрый, плохо учившийся "Лапа". Его отец работал ломовым извозчиком на обувной фабрике им. С. Лазо. Папа был высоким, угрюмым здоровенным рыжим мужиком. В школу иногда приезжал на лошади с подводой. Выслушивал жалобы учителей на тупицу-сына, а после этого бил его дома.
Однажды Лапа пришел в школу просто переполненный гордости - ему наложили гипс на руку! Он показывал свою загипсованную и забинтованную руку на перевязи и с гордостью говорил: "А, какой у меня папаша?! - Одним ударом обе кости!!!"
Выяснилось, что вчера вечером его папаша, увидев в дневнике очередные двойки, по привычке замахнулся на сына, чтоб врезать ему по шее, но Лапа успел защититься, подставив свою руку под удар. Рука Лапы не выдержала удара руки биндюжника-отца и сломалась. Но Марик не был таким уж тупицей: то, что ему было интересно, он знал и помнил отлично. Например, он обладал энциклопедическими познаниями в области футбольного чемпионата...
В конце шестидесятых Лапа уехал в Израиль.

21. Левин Марик.

Мой самый первый знакомый в этом классе. Когда меня, новичка, в начале второй четверти второго класса привели в класс и посадили за пустую парту, соседи сзади и спереди сочувственно предупредили, что мой сосед - Марик Левин - сейчас болеет, но когда он выздоровеет, мне не сдобровать. Имелась в виду степень раскованности Марика, оцениваемая как беспримерное нахальство даже в нашем классе.
Марик пришел, мы подружились, я стал бывать у него дома - на бульваре Негруцци, там, где сейчас стоит ресторан Интурист. Раньше там были старые одно- и двухэтажные домишки. Мы играли с его собакой. Его мама нас кормила. Папа был уже очень старым, носил белый чесучовый костюм, не выговаривал несколько букв, а фразы строил короче, чем в телеграмме. Он выбрасывал предлоги, приставки, связующие слова и прочее. Да и на падежи он тоже не обращал внимания. При этом он был героем: защитником Брестской крепости, полковником КГБ в отставке.
После восьмого класса Марик перешел в 34-ю школу в математический класс. Потом он окончил ВГИК, экономический факультет, жил и работал в Москве, потом в США. Сейчас он опять работает в Москве.

22. Лившан Жанна.

Жанна жила на Котовского, между Подольской и Щусева. Жанна была хорошенькой, но больше запомнилась ее мама - огромного роста, гренадер-дама.

23. Магидман Павлик.

Павлик всегда хорошо учился и играл на саксофоне. Он жил на Ленина угол Болгарской. Он был единственным у нас в классе, кто побывал в Артеке.
Однажды летом, после окончания восьмого класса, когда я отдыхал, как обычно, на Бугазе в пансионате Госуниверситета, а Павлик в Пионерском лагере железнодорожников, мы с ним прообщались целое лето. В лагере он состоял в музыкальном отряде, составлявшем большой лагерный оркестр. ОН уехал в лагерь с самого начала каникул, а я на месяц позже. Когда я к нему пришел, этот тихий домашний ребенок, отличник и маменькин сынок потряс меня неожиданным предложением: "Ну, что, пойдем выпьем?"
Я, чтоб не ударить лицом в грязь, согласился, и мы пошли. Павлик вел меня явно знакомой дорогой в какой-то частный дом. хозяева которого продавали и вино и подавали легкую закуску прямо у себя во дворе. Мы сели за столик.
Павлик спросил меня: "Ну, что, для начала возьмем по литру?"
Я чуть не поперхнулся, но сказал "Да".
Хозяин принес два литровых кувшина, мы их выпили. Закусили луковицей с куском серого хлеба. Потом, кажется, добавляли еще - дальнейшее не помню.
Не потому, что мы напились. Просто прошло много-много лет.
Закончил школу Павлик с золотой медалью, поступил на мех-мат МГУ, закончил МГУ, потом жил и работал в Москве. Павлик и сейчас в Москве.

24. Маранц Марик.

Воспоминания есть, но пока маловыразительные. Подожду реакции друзей. О судьбе после школы ничего не знаю.

25. Меймис Лиля.

После пятого класса она переехала с родителями на Украину, в г. Первомайск. Лиля училась плохо, зато ее мама была в Освенциме и приходила к нам в класс об этом рассказывать.

26. Молдаван Наташа.

Наташа пришла к нам в класс, кажется, классе в шестом. Она переехала в Кишинев из Флорешт, откуда ее отца - секретаря райкома партии - перевели в Кишинев. Он был назначен заведующим отделом ЦК Компартии Молдавии. Это была очень высокая должность. По такой должности полагалось жить в особом доме - для начальства. Наташа жила на углу Пирогова и 28 июня. Наташа была очень хорошей, воспитанной, умненькой девочкой. После школы она поступила в Кишиневский мединститут, закончила его и работает врачом - терапевтом. Она вышла замуж на нашего же одноклассника - Толика Гордеева. У них двое детей и одна внучка. К сожалению, они разошлись.

27. Молдавская Лариса

В наш класс пришла в пятом классе, вместе с Милой Фремдерман. Вместе они и сидели. Никакими сведениями о послешкольной судьбе на располагаю.

28. Никандров Лева.

Лева жил на углу Армянской и Подольской (Искры). Увлекался радиотехникой, занимался легкой атлетикой. После восьмого класса перешел в 34 школу в математический класс, потом поступил в МФТИ, закончил, стал кандидатом физико-математических наук, работал в г.Троицке под Москвой.

29. Охрименко Вера.

Очень болезненная девочка, крайне редко посещавшая школу. После четвертого класса ее перевели в другую школу и я о ней больше ничего не знаю.

30. Пеккер Изя.

Изя жил в проходном дворе. Это двор, через который можно было пройти с Болгарской на Армянскую и выйти рядом с хлебным магазином. Именно там, в доме рядом с хлебным жил Изя. Однажды Изя пришел в школу с глубоко рассеченным лбом. Всякие травмы были в порядке вещей, но эта была особенной: Изина мама, за что-то его наказывая, врезала ему по лбу, а, поскольку на ее пальце был перстень с бриллиантом, лоб не выдержал встречи с самым твердым веществом в мире. Согласитесь, не каждому резали алмазом лоб. В другой раз Изя пришел со сколотыми передними зубами. На этот раз он поддался на чью-то уловку в своем дворе - попробовать упасть со всего роста ничком на собственные руки с закрытыми глазами. Доверчивый Изя это честно, не открывая глаз и не подсматривая сделал - и поплатился. После восьмого класса он перешел в третью школу - на углу Армянской и Садовой, рядом с кладбищем.
Изя учился, кажется, в Кишиневском Сельхозинституте. В начале семидесятых он уехал в Израиль. Сейчас живет в Канаде.

31. Ройтман Боря.

Боря жил на Ленина между Бендерской и Измайловской, там, примерно, где теперь кафе "Кодру" в здании ВПТИ. Боря был не очень хорошим учеником - мягко говоря. В конце восьмого класса учителя поставили родителям условие: поставим ему тройки и выдадим свидетельство об окончании восьмого класса, но только при условии. что в девятом классе он будет учиться в другой школе. Так что Боря заканчивал уже не с нами, а в 19 школе. И, между прочим, нормально ее закончил, а потом, кажется, и в институт поступил. Уехал в Израиль в начале семидесятых.

32. Ройтман Марик.

Я не помню, где жил Марик. Марик был необыкновенно смешлив. Вспомнить его без улыбки на лице невозможно. Марик Ройтман после школы поступил в медицинский институт и стал стоматологом. После окончания мединститута уехал в Израиль.

33. Рубинштейн Давид.

Прозвище "Дудлы". Додик жил на Подольской (Искры), между Котовского и Армянской, напротив Вити Громова.
Додику принадлежит замечательное суждение: "Согласись, что еврейское лицо всегда выглядит интеллигентно".
В школе Додик не был отличником. Для получения сносного аттестата он был родителями переведен в какую-то другую школу. Но впоследствии он закончил институт и работал инженером в Академии наук. Из маленького полненького, рыженького мальчика,он превратился в высокого интеллектуала в роговых очках. В конце восьмидесятых уехал в Израиль.

34. Сандуца Валя.

Валя жила на Болгарской напротив бани, рядом с Зиной Гурвиц. Валя в начале долгое время была у нас в классе единственной молдаванкой. Училась она плохо и, получая двойки, горько плакала, так как отец ее за это сурово наказывал, даже бил.

36. Скоропад Люда.

Людка жила на Армянской, там, где потом построили Дом моделей. У Людки был неукротимый темперамент, она была, что называется, егоза. Училась она хорошо, школу закончила с серебряной медалью. Потом окончила пединститут и в нашей же школе преподавала географию. Сейчас живет, кажется, в Нью-Йорке.

37. Тарасевич Вова.

Вова жил на Киевской, между Бендерской и Измайловской. Он был самым высоким в классе - по крайней мере. в начальных классах. Его папа был журналистом в "Советской Молдавии", а мама врач.
Вова сочинял басни, а с одной из них, где в виде зверей были выведены учителя и директор школы, был даже подвергнут некоторым репрессиям.
После восьмого класса он перешел в 34 школу в математический класс. Потом поступил в Ленинградский университет на математико-механический факультет, но после первого курса по состоянию здоровья перевелся в Кишиневский Политехнический институт на экономический факультет. Активно участвовал в самодеятельности, читал стихи А. Вознесенского.
Потом их семья переехала в Минск, где он и проживает в настоящее время.

38. Теппер Гриша.

Самый маленький - по росту - ученик. Гриша жил на базаре. В то время прямо на территории Центрального рынка было довольно много жилых домишек. В одном из них жил Гриша, а его папа был сапожником и чинил обувь прямо у входа на рынок - если заходить с Армянской.
Гриша рос, занимался борьбой и штангой, достиг роста в 150 см, поэтому был взят в армию. Если бы не достиг 150 см, его в армию было бы брать нельзя. В начале семидесятых уехал в Израиль.

39. Терехов Саша.

Саня жил на Ленина 64. Он был весьма избалованным и несдержанным ребенком. Часто те, кто его плохо знал, принимали за не вполне нормального.
Только он мог позволить себе прямо во время урока, глядя в глаза пожилому учителю Ивану Степановичу Малееву сказать: "Ванька - жирный идиот" и засмеяться своим характерным смехом придурка. На что Иван Степанович отвечал: "А я тебя, Терехов, давно за нормального ученика не считаю".
Был же он совершенно нормальным и, в сущности, неплохим парнем.
Учителя его терпели в немалой степени потому, что его отец был министром. Министром мебельной промышленности МССР.
Да и мама тоже не совсем простая. Ее звали Конкордия Михайловна и она работала в Отделе науки ЦК Компартии Молдавии.
У них дома было интересно, потому, что квартира была необычно большой и просторной, потому, что у Сани были такие игрушки, которых у других не было. Наконец, у него был настоящий метеорит и игрушечный телевизор.
После восьмого класса он был отправлен родителями в Ленинград, к бабушке. Там он учился, кажется, в мореходке. Потом он переехал к другой бабушке в Москву. Здесь он закончил, кажется, МГУ. Работал в институте США и Канады, стал кандидатом наук - что-то про особенности таможенного законодательства США.
В прошлом году я узнал, что он несколько лет назад умер от рака.

40. Ткаченков Вася.

Вася жил в одном доме со мною, о чем написано отдельно.
Вася был абсолютным рекордсменом по числу двоек в четверти - по всем предметам. Кое-как его некоторое время переводили из класса в класс, но потом передали в специнтернат.

41. Фельдер Алла.

Алла жила на Бендерской, напротив стадиона. После школы закончила экономический факультет Политеха, работала бухгалтером. До недавнего времени жила в Кишиневе.

42. Фурман Наташа.

Наташа жила на Привокзальной площади, а ее мама работала врачом в нашей школе. Наташа многими - и, пожалуй, по праву - считалась самой красивой девочкой в классе. А, может быть, и в школе. В десятом классе она несколько изменила фамилию, стала Фурмановой. После школы она училась в Ленинграде, потом вернулась в Кишинев.

43. Фремдерман Мила.

- Мила жила на бульваре Негруцци, на том месте, где сейчас кассы Аэрофлота. В наш класс пришла в пятом классе. Отличалась повышенным интересом к английскому языку. Недавно узнал, что она живет в Канаде.

44. Хинкус Галя.

Галя жила напротив школы на Киевской. Ее папа был зубным врачом, а о маме - да и о Гале - я ниже расскажу подробнее. (См. "Стремление к образованию".) Живет в Израиле.

45. Штурман Клара.

Клара жила на Бендерской угол Ленина, а ее бабушка жила в моем подъезде. С Кларой связаны две истории.
Кто-то положил ей в карман пальто живую жабу. Клара, одев пальто, сунула руки в карманы и, не издав ни звука, рухнула на пол без сознания. Ее на полном серьезе долго приводили в чувство.
Вторая история связана с единственным у нас в классе случаем открытого проявления антисемитизма. По крайней мере, Людку Скоропад обвиняли именно в этом за то, что она во время урока пыталась поджечь Клару спичками. Возможно, Людка при этом что-то и высказала по "национальному вопросу".

46. Шильцын Витя.

Витя жил в военном доме на углу Болгарской и Киевской. Его отец был военным. Витя в младших классах заикался, но потом его вылечили. Я не помню, какой институт он окончил после школы, но работал и жил он в Одессе, где я его случайно встретил в конце восьмидесятых на выставке то ли коллекции Хаммера, то ли Ильи Глазунова.

47. Шмуклер Фаня.

Она ушла из нашей школы классе в восьмом, если не раньше. Запомнилась тем, что слыла красавицей, а также тем, что обозвала мою соседку Марию Марковну Гершкович "жидовской мордой" во время неожиданного нападения Марии Марковны на пришедших ко мне в гости одноклассников.

***

Зачем я это сделал - переписал по памяти список одноклассников, да еще посмел снабдить их какими-то характеристиками?

Не знаю... С грустью понимаю, что кому-то это не понравится, кто-то сочтет это просто полной глупостью, графоманством. Но я ничего не смог с собой поделать: мне, почему-то, так важно зафиксировать эти имена и воспоминания, я так уверен, что это кому-то когда-то понадобится...

Наши дети, наши внуки, наши правнуки - кто-то из них когда-нибудь заглянет в прошлое своих предков и найдет там много неожиданного.
Я уверен.

А если о ком-то сказал неуклюже, или просто несправедливо - простите.

*) По национальности она была вовсе не той, о ком вы подумали. Она была осетинкой.
*) Сказанное, разумеется, не украшает ни меня, ни тех, кому я приписываю такую точку зрения. Тем не менее, мне хочется оставаться, по возможности, правдивым
*) "Шефами" назывались организации, чаще всего - промышленные предприятия, оказывающие школе материальную - "шефскую" - помощь.
*) В список включены и отмечены знаком (*) также и те, кто пришли в класс в последующие годы.

*)) Олия - это название вновь прибывших репатриантов в Израиле на иврите. (Для кого это я пишу?)

источник текста: lit.lib.ru

Запись Воскресный рассказ: Сергей Белкин «Портреты»/ Кишинев 60-х: воспоминания о школе, соседях, друзьях… впервые появилась Locals.