(Очерк из бессарабской жизни)

Над спящим селом, нарушив молчание ночи - голубой, дымчатой, осенней - взвилось громкое молодецкое гиканье. По улице шли веселые, бойкие парни, и ночь, вместе с луной, чей призрачный свет едва пробивался сквозь туманную вуаль облаков, казалось, вздрагивала от испуга. Возгласы сменялись длинными песнями. Песни парней врывались в осеннюю мглу и улетали далеко-далеко, в ту сторону, откуда только к весне возвращаются перелетные птицы.

Ночь была красива в своей сумрачной печали, и красиво звучали в ней голоса веселых парней. Песни как нельзя лучше подчеркивали сонную ночную грусть, будто это были песни самой ночи. Казалось, она слушает их в шелесте листьев, падающих с деревьев и пытающихся улететь вслед за легким, печальным ветром.
После жалобных, как ветер, песен опять начиналось веселое молодецкое гиканье... Так гуляли парни до самой зари. Знобкое утро пробуждало людей, и село оживлялось гомоном осенней работы, в то время как рассветное небо меняло свои чудесные цвета.
Осень выдалась красивой и щедрой, лето было урожайным, и крестьяне радостно собирали кукурузу, давили виноград и пили молодое вино. Ни один день не проходил без свадьбы. В воздухе не умолкали звуки скрипок и свирелей, а земля сотрясалась от плясок все тех же веселых и бойких парней. Солнце улыбалось, обдавая теплыми лучами пестрые свадебные сборища.

В один из таких осенних дней, который следовал за лунно-дымчатой ночью, тревожимой возгласами и песнями парней, папаша Думитру Путинэ встал с первым проблеском зари. Это был еще не старый человек, среднего возраста, с лицом всегда выбритым и живым, но в черных его волосах уже пробивались серебряные нити, свидетельствуя о том, что возраст его все более склоняется к почтенному. В селе Думитру Путинэ знали как человека трудолюбивого, честного и степенного.

Папаша Думитру Путинэ быстро подошел к спящей жене, матушке Замфире, и резко сказал:
- Вставай, старуха, хватит спать. Все село уже на ногах, только ты спишь. Вставай быстрее, говорю, кукурузу надо чистить. Какие вы ленивые, ты и твой сын, о Боже мой, Боже!
Матушка Замфира проснулась и зло посмотрела на мужа. Она, не в пример ему, любила поспать, и это было причиной их частых перебранок. Лень матушки Замфиры выводила папашу Думитру из себя, и в селе очень удивлялись, что такой рассудительный и общительный в кругу односельчан человек, почти каждый день ссорится с женой. Матушка Замфира, помимо того, что была не очень проворная в работе, имела злой язычок и любила посудачить о том о сем, так что сплетни благодаря ей быстро разносились по всему селу. Из-за этого папаша Думитру терял последние капли уважения к жене, согласие между ними проявлялось все реже, а повод для очередной перебранки - все чаще. Вот и сейчас папаша Думитру не скрывал раздражения.
- До чего же твой сын весь в тебя, старуха,- ворчал между тем папаша Думитру - Оба увиливаете от работы, как черт от ладана. Одна дрыхнет до обеда, а другой ночи напролет болтается по селу, дразнит собак и не дает спать девкам... Ох, бедная моя голова, какой оболтус этот парень! Лучше бы умер он в колыбели, чем видеть его неприкаянным болваном... Ох, какие же вы оба бездельники нерадивые...

Замфира до поры до времени хмуро молчит. Она ходит по комнате, убирая постель, старая, худая, с измятым лицом. Прохладный утренний свет скупо пробивается через маленькое окошко. Наконец ее терпение лопается, и она обрушивает на Думитру лавину упреков:
- Господи, что с тобой? Что ты привязался ко мне и нашему Петрицэ? Что мы тебе сделали? Собираемся тебя со свету сжить? Украсть твои деньги из ящика? Или подсунуть тебе отравленного вина?
- Совсем спятила старая! Помолчи, прошу тебя, не распускай свою ветряную мельницу, это не приведет к добру, ты меня знаешь; Помалкивай, говорю! Сколько раз твержу тебе, что лень и перед богом и перед людьми - самый большой грех. Что же ты еще и огрызаешься? Сама знаешь, какие вы работнички, ты и твой Петрицэ!
- Какие работнички! Только и слышишь:-работа, работа! Совсем извел меня своими придирками! Если я такая ленивая, почему ты выбрал себе более работящую? Весь день бегаю туда-сюда, а он же и глаза мне колет, будто зря его хлеб ем.
- Замолчи, старуха. Ступай, разводи огонь. Солнце вот-вот взойдет, и нужно браться за кукурузу... Я тебя ох как хорошо знаю! А твой бездельник все болтается невесть где ему даже ночи мало, все бы только шататься без толку...
- Бездельник! Откуда только ты взялся такой проворный? Парень у нас как парень: послушный, красивый, без дурных привычек. Почему же ему и не погулять, если он парень? Не сидеть же сиднем дома, как некоторые, с трубкой в зубах. Может, даст Бог, женится этой осенью, как и другие парни. Что ты все ругаешь его, не оставишь в покое!
- Женится, как же...- говорит Думитру, и в его голосе слышится сомнение.- Такой женится... Приведет какую-нибудь на печку, такую же, как сам и, пожалуйста, принимайте ее... Молчи уж, хоть не говори пустое.
- Пусть хоть десяток приводит, я их на порог не пущу.
- Это мы еще посмотрим... Я тебе вот что скажу: если и случится такой грех, ты не очень-то задавайся. Сама будешь виновата - во всем потакаешь ему, этому висельнику.
- Тебе, старый, одни глупости мерещатся.
- Ладно, хватит болтать, надо браться за работу. Вот и солнце уже выглядывает.

С первыми солнечными лучами, длинными, острыми, как стрелы, Думитру Путинэ вошел в загон, чтобы посмотреть на свою живность. А примерно через час из дымохода уже поднимался серый дым, растворяясь в голубом воздухе раннего утра. Матушка Замфира готовила мамалыгу. Село медленно просыпалось, и в утренней прохладе начинались осенние работы.
- Ты где пропадал, мерзавец? - спрашивает папаша Думитру у Петрицэ. Парень пришел с гулянки такой пьяный, что с трудом держится на ногах. Глаза его, маленькие, черные, влажно поблескивают. В них застыло выражение испуга, словно Петрицэ не понимает, где находится. Волосы растрепались. Папаша Думитру и матушка Замфира сидят на гумне и чистят кукурузу. Отец смотрит на, сына сурово, а мать притворяется, будто ничего не замечает, все внимание - кукурузе. Петрицэ молчит, будто воды в рот набрал.
- Ну, старая,- папаша Думитру поворачивается к матушке Замфире,- полюбуйся на своего сынка. Вот он какой красивенький да послушненький... Такой он тебе нравится? И никаких в нем пороков, а? Ну а пьянство, как ты считаешь, это порок или не порок?
- Ты, мерзавец! - говорит папаша Думитру сыну.- В твоем возрасте я позволял себе разве что глоток вина и никогда не напивался до чертиков. Родители держали меня в строгости, и никто из них не покрывал моих проделок, как это делает твоя мамаша. Тебя хоть ругай, хоть не ругай, бей - не бей, все одно. Не доходят до тебя ни слово ни кнут. Ты хуже скотины. Скотина понимает - если ее бьешь палкой или кнутом, то идет и работает, а тебя сколько я ни наказывал, а человеком так и не сделал. Не в меня ты пошел, весь в мать...
- Да оставь ты его, хватит издеваться над дитем. Бедный парень слова доброго не слышит, кроме ругани... Иди, Петрицэ, иди, сыночек, ложись. Видишь, отца лихорадка трясет. Петрицэ, пошатываясь и бормоча что-то невразумительное, медленно направляется к дому. Папаша Думитру провожает его сердитым взглядом и кричит вслед:
- Сгинь с моих глаз. Пьяным видеть тебя не хочу!

Осенний день выдался пасмурным. Над домом по серому бесконечному небу ползли свинцовые тучи, и казалось, что они вот-вот обрушатся и придавят собою все. В пасмурной тишине не слышно было других звуков, кроме перезвона церковных колоколов. Их звон, перекатываясь, улетал вдаль и угасал в пожелтевших полях, где бродили овечьи отары. Обратно, из бесконечности полей и небес, доносилось протяжное карканье вороньих стай. И вопреки хмурому небу и вороньему гаму над селом витал свет праздника. По широкой дороге, ведущей прямо к церкви, шли нарядные, пестрые группы людей. В толпе выделялись хозяева, люди зажиточные. Было много пожилых людей и девушек. Хозяева шли степенно, солидно. Девушки, одетые в голубые и зеленые платья, украшенные красными и розовыми лентами, те прямо порхали, взбудораженные сознанием того, что ждет их чуть позже, когда люди будут возвращаться из церкви и в селе начнутся танцы.
Парней на дороге к церкви почти не видно. Парни в обнимку гуляют по улицам села, куpят, перебрасываются шутками и ждут той минуты когда закончится церковная служба и начнется веселое осеннее празднество.
Не успел затихнуть колокольный перезвон, как на дороге появилась пестрая толпа цыган. Из церкви вышла обвенчанная пара и в окружении односельчан, под музыку звонкого свадебного марша, исполняемого на цыганских скрипках, свирелях и бубнах, направилась к дому жениха. У ворот обвенчанных поджидает группа подростков. У каждого в руках кружка с водой. Когда жених с невестой проходят мимо подростков, те выплескивают на них воду – пусть будущей жизни убегает от молодоженов нужда, как сбегает с их одежды вода. Жених извлекает из кармана горстку серебряных монет и бросает их в толпу ребятни, которая, возбужденно толкаясь, отыскивает их в дорожной пыли.
Люди солидные и зажиточные из церкви расходятся по домам. Многие идут в гости к родственникам и друзьям, чтобы выпить по стаканчику-другому вина.

Папаша Думитру строго придерживается всех сельских обычаев, унаследованных от предков. И потому прямо из церкви он направляется к куму Гаврилу посидеть, такое уж это праздничное дело,- побеседовать на завалинке. Папаша Гаврила, человек гостеприимный и добросердечный, живет на одной магале с папашей Думитру. Они давние, закадычные друзья. Понятное дело, такого доброго гостя как Думитру, папаша Гаврила принимает не на улице, а приглашает его в каса маре, гостиную. Там он сажает гостя в красном углу за большой стол, на котором уже стоит довольно объемистый графин с красным вином. Вино еще мутное, молодое, но очень хорошее. Рядом с графином стоят два стакана, не так чтобы уж очень большие, но и не совсем маленькие.
Папаша Гаврила степенно наполняет их. Хозяин и гость, повернувшись глазами к иконе, крестятся, как и подобает добропорядочным христианам. Потом Думитру говорит:
- Ну, пусть с Божьей помощью будет этот день для нас хорошим, да благословит нас Всевышний, нас и всех добрых христиан, чтобы жили мы во здравии, а в следующем году вот так же порадовались стакану доброго вина. Да поможет нам Христос, кум Гаврила и кума Докица.
- Дай Бог,- отвечают в один голос кум и кума. Папаша Гаврила и папаша Думитру выпивают вино. Докица, жена Гаврилы, женщина еще красивая, полненькая, к вину не притрагивается. Только изредка, когда приходится бывать на свадьбах или крестинах и не поднять стакан вина нельзя, она прикасается к нему губами. По этой причине Докица в застольной беседе не участвует, сразу же уходит на кухню готовить еду, а в каса маре продолжается спокойный задушевный разговор, сдобренный молодым осенним вином и приправленный добродушными молдавскими шутками. Глаза у кумовьев поблескивают, голоса все больше веселеют, все чаще слышатся шутки. А красное вино все убывает и убывает из графина...
Так, посидев за столом, откушав превосходного куриного супа, Искусно приготовленного кумой Докицей, папаша Думитру встает из-за стола, благодарит Бога, кума Гаврилу, куму Докицу и говорит:
- Ну, люди добрые, теперь пора домой, выспаться по-царски, отдохнуть, как-никак воскресенье сегодня. Оставайтесь здоровыми, и такими я хотел бы видеть вас всегда, пока я, грешный, живу на этом свете.
- Будь и ты здоров, кум Думитру,- отвечают в один голос папаша Гаврила и матушка Докица. Думитру надевает кушму и уходит домой. Подходя к дому, он слышит какие-то голоса, среди которых выделяется голос матушки Замфиры. «Что за черт,- думает папаша Думитру,- с кем это еще сцепилась моя неугомонная женушка?» И хотя в его голове бродило молодое вино, сразу мелькнула мысль: «Неужели наш висельник напроказничал?» Папаша Думитру поспешил войти во двор со стороны гумна. И тут же наткнулся на троих: мамашу Замфиру, Петрицэ и Марицу, дочь Василоаи. Матушка Замфира говорила с ними резко, все более и более распаляясь. Петрицэ молчал, а его глаза, как и в тех случаях, когда он бывал пьян, смотрели с недоумением. Казалось, он ничего не понимает из того, что сейчас происходит перед ним. Стоит и бессмысленно хлопает глазами. Марица, хорошенькая, стройная девчонка, одетая более чем скромно, плачет, закрыв лицо руками.
- Чего ты сюда приплелась? - громко спрашивает матушка Замфира, не замечая вошедшего во двор папашу Думитру.- Чего тебе здесь надо? Забыла что-нибудь? Или одолжила нам денег, и мы тебе не возвращаем их? Чего тебе надо?
Лицо матушки Замфиры раскалилось от гнева. Острый нос будто еще больше заострился. Какое-то время проходит в молчании. Глаза матушки Замфиры горят, будто угли. Она похожа на хищную птицу, готовую наброситься на маленького беспомощного ягненка. Вот-вот вцепится в бедную Марицу. А Марица все плачет, плачет горько, и невозможно разобрать слова, которыми она оправдывается, рыдая.
Наконец она берет себя в руки и, подавляя рыдания, говорит, жалобно растягивая слова:
- К баде Петрицэ пришла-а... Оф, Боже мой, Бо-о-же... К ба-а-де Петри-и-цэ пришла... Оф...- и опять рыдания.
Матушка Замфира делает вид, будто ничего не понимает:
- Что такое? Отвечай по-людски, что сделал тебе бадя Петрицэ? Прогнал с танцулек или что?
Молчание. Петрицэ глядит в сторону, слов, но его не касается, ни плач девушки, ни остальное вокруг. Думитру стоит, прячась за угол дома и едва удерживаясь, чтобы не выйти к ним.
Но вот, наконец в сплошной мешанине рыданий и слов Марицы начинает проявляться какой-то смысл, который пронзает сердце папаши Думитру.
- Опозорил меня... летом... теперь надо мной все село смеется... Оф, Боже... что же мне теперь де-е-лать?
- Кто тебя опозорил? Кто опозорил? Петрицэ?! Мы?! - матушка Замфира обрушивается на девушку таким потоком слов, что из него трудно что-либо понять.- Мы? Он? Нет! Ты, ты! Сама! Вон отсюда, подлая, проклятая! Не Петрицэ, а ты! Ты!
Но вот и Петрицэ подал голос. Выйдя из долгого и тупого молчания, он говорит, растягивая слова:
- Ну что ты ко мне привязалась? Иди ты к черту, я сейчас погоню тебя отсюда палкой, так что забудешь, чья ты!
Услышав это, папаша Думитру не в силах больше удержаться. Быстро выходит из-за угла и кричит во весь голос:
- Замолчи, чертова мельница! И ты молчи, подлец! Нашкодил, а теперь в кусты? Вот каким умным воспитала тебя твоя сумасшедшая мамаша! А у тебя, чертова балаболка, еще и язык поворачивается кричать? Разве не по-моему вышло? Не приволок тебе сыночек твой, красивенький да послушненький, невестку на печку? А теперь ты ее клянешь, поносишь почем зря! Чем провинилось бедное обманутое дитя?
Матушка Замфира смотрит на папашу Думитру, и непримиримая вражда сверкает в ее горяших гневом глазах:
- Откуда тебя черт принес именно сейчас? Что ты нос свой суешь куда не надо! Я и без тебя знаю, как делаются такие дела! Не мельтеши перед моими глазами. Вот уже люди во двор заглядывают!
И в самом деле, у забора, у ворот уже собирались млад и стар, с любопытством следя за тем, что творится в доме Думитру Путинэ. А он, на мгновение замолчав, снова заговорил, но спокойнее:
- Гм, как же людям не собираться, если ты делаешь из меня и моего дома посмешище. Можешь взять в толк? По твоей милости дошел на старости лет до такого позора... У тебя еще хватает наглости говорить? - папаша Думитру опять взрывается громкими гневными словами.- Что, старая, муж я тебе или кто? Ты и твой сынок такое вытворяете, что все село слышит, а еще хотите, чтобы все было шито-крыто, чтобы даже я ничего не знал! Видали таких!
Ссора продолжается. Она, то утихает, то вспыхивает с новой силой. Голоса звучат в наступающих вечерних сумерках, в шуме ветра, который взлетает над селом и уносится в пустынные поля. Все больше народа толкается у забора папаши Думитру. Высокие акации раскачиваются во все стороны. С черных тонких ветвей слетели пожелтевшие листья, но кое-где еще удерживались зеленые.
Петрицэ и Марица стоят, невесело глядя в землю. Ссора не утихает. И в тот самый момент, когда она, кажется, достигла вершины, все слышат мирный и веский голос:
- Что случилось, люди добрые? - спокойно спрашивает палаша Гаврила - ваши голоса слышно даже в моем доме. Кум Думитру, кума Замфира, скажите, любезные, что за недоразумение? Почему я вижу здесь эту девочку?

Матушка Замфира бросается к куму Гавриле и пытается рассказать ему, что произошло. Ее слова, перемешанные с руганью, беспорядочно теснят друг друга так, что ничего невозможно понять. Папаша Думитру отталкивает ее, и она чуть не падает, а сам рассказывает куму Гавриле о том, что случилось. Папаша Гаврила внимательно выслушав кума, наставительно говорит:
- Ну, кумовья, что же вы ссоритесь из-за пустяков? Не стоит, дорогие, ей-богу, не стоит это такой ссоры. Ну, случился грех, теперь дело нужно поправить, чтобы все было в порядке. К чему все эти разговоры, чтобы все село слышало? Не надо. Парень, если знает за собою вину, пусть повинится, не важничает. Разве вы не видите, что творится с бедной девушкой, как она плачет. Где ей теперь спрятать свой стыд и позор?
- A в чем ему признаваться, если он ничего не знает? - не унимается мамаша Замфиpa - Сама пристала к нему, чтоб ей в огне гореть, как репей к овчине. Откуда ты взялась на нашу голову? Наш Петрицэ не такой полоумный, чтобы путаться с такой оборванкой. Она же нищая! - кричит матушка Замфира, брызгая слюной на кума Гаврилу. - Что она имеет? На голове лысого больше волос, чем у нее приданого. Что оставил ей покойный отец? Шиш! Как может на ней желаться Петрицэ -хозяйский сын! Как же, так он и позарится на нищенку!
А папаша Гаврила будто и не слышит ее, спокойно продолжает свои мудрые наставления:
- С кем в жизни не случилось такое, как у вас? Только тот, кто не жил, не видел такого. И нужно не ссориться, а принять все как должное, хотя у девушки и нет приданого. Что за важность? Были бы они здоровы, а богатства сами наживут. Эй, кума Замфира, уймись, полно ругаться, вон сколько людей собралось у ворот, стыдно. Свои разговоры прячьте в своем доме, зачем ссориться на улице? Ну, кума, давай руку - и дело с концом. Известно, даже худой мир лучше доброй ссоры.
Но матушка Замфира не может успокоиться вот так, сразу. Язык у нее еще дергается во рту, она нервно взмахивает руками. Папаша Думитру, которого слова кума Гаврилы успокоили, говорит:
- Вот и я толкую, это дело надо закончить миром и ладом, но моя неугомонная...
- Кума Замфира, ну замолчи наконец, никогда не думал, что ты такая безрассудная. Петрицэ, ну-ка признавайся - нашкодил?
Петрицэ стоит, вконец смущенный. Помолчав, говорит:
- Я - не знаю... может, и был когда-то этот грех... не знаю.
- Ну, ладно, ладно, дайте ваши руки, поцелуйтесь... Целуйте руки родителям... Эй, вы, уходите от забора,- поворачивается папаша Гаврила к зевакам.- Уходите отсюда! Как же, уйдут они.
Папаша Гаврила берет Петрицэ за руку и подводит к Марице. Молодые несмело целуются.
- Так, это совсем другая петрушка! А теперь, кума Замфира, бери кувшин и ступай в погреб за вином. Петрицэ обручается с Марицей.
Матушка Замфира мечет в кума Гаврилу злые взгляды, но деваться уже некуда. Все заходят в дом, на улице воцаряется спокойствие, только слышен шум ветра. Любопытные расходятся. В комнате Петрицэ и Марица становятся на колени перед Думитру и Замфирой, целуют им руки. Затем целуют руки папаше Гавриле. А Думитру говорит:
- Ну, дети, сейчас вы обручаетесь на всю жизнь. Дай бог, чтобы была она у вас красивой, богатой, мирной, живите в любви и согласии. Да благословит вас Господь... Замфира, где же наше вино? А ну быстрей в погреб!
Замфира берет кувшин и выходит. Папаша Гаврила обнимает молодых, целует каждого в лоб и говорит с доброй улыбкой:
- Вот, дорогие мои, стали вы женихом и невестой, будет у вас свой дом, свое гнездо. Живите хорошо, мирно, потому что согласие- главное богатство в семье. Будете жить дружно - и в доме вашем будет достаток. Прислушайтесь к моим словам - и вам не придется потом жалеть. Живите, копите нужное в доме, растите детей - и доживете до глубокой старости. А пока вот вам подарок на обзаведение своим хозяйством. Неизвестно, придется ли мне танцевать на вашей свадьбе, но пока возьмите, не отказывайтесь.
Папаша Гаврила достает из кошелька десять золотых рублей и вручает их Петрицэ. Входит мамаша Замфира с вином. Теперь уж веселье на всю ночь.

На смену дню пришли осенние сумерки. Узкая полоса заката горит ярко-красным пламенем. Ветер усиливается. Вороний грай носится над селом, над окрестными полями, словно печальная осенняя песня.

источник: moldova-online

фотографии: Сергей Баранчан

Запись Воскрессный рассказ: Алексей Матеевич «Осень» (Очерк из бессарабской жизни) впервые появилась Locals.

Книга для kindle — cборник, состоящий из 38 рассказов Владимира Лорченкова, на Amazon.com

Из рецензии Амазона: "Сборник лучших рассказов самого яркого представителя русской прозы из поколения, пришедшего на смену Пелевину, Лимонову и Сорокину. Наследник всей мировой литературы, он становится в ряд, начатый Джойсом, и законченный Хеллером. «Автопортрет художника» Лорченкова - книга писателя на пике формы. Тридцать восемь рассказов — от «Детства» до «Зрелости», - проводят читателя по лабиринту жизни мастера. Куда? Может быть, к тупику, откуда художник, обернувшись, взглянет на нас пьяными и наглыми глазами Рембрандта. Того самого, чья Саския еще жива, а дом не продан за долги. Того, кто познал свою силу, но чьи лучшие картины, - хотя казалось бы, куда уж лучше, - еще не написаны."

Внимание!
Детям до 18 читать не рекомендуется.
Редакция не всегда разделяет мнение автора и не несет ответственности за содержание.
Все совпадения случайны.

ВТОРЖЕНИЕ

− Каковы были ваши дальнейшие планы в отношении покоренных народов планеты Земля после установления мирового господства?
− Полная ликвидация всех самок репродуктивного возраста с последующим изготовлением из их остатков особых комбикормов, насыщенных поликислотами и ценными веществами.
− Далее?
− Перемещение лиц старше 56 лет в особые лагеря для исполнения трудовой повинности в пользу новой цивилизации.
− Какой цивилизации?
− Нашей цивилизации.
− Цивилизации захватчиков?
− Цивилизации просветителей.

(прим. Стенографиста — напряженная пауза, молчание).

− Хорошо, продолжим допрос.
− Как Вам угодно...
− С женщинами и стариками мы... ВЫ разобрались. Что вы намеревались осуществить в отношении детей и юношества?
− Полная переквалификация в соответствии с нуждами нового вектора цивилизационной направленности Земли.
− Дальше?
− Избавление от косных и ненужных штампов сознания, полная промывка сознания.
− С целью?
− С целью осознания того, что ложное заблуждение о человеке, как «венце творения» не соответствует действительности и сложившейся обстановке.
− Зачем?
− Для избежания последующих эксцессов.
− Например, каких?
− Например, в виде мятежей и бунтов против новой модели развития цивилизации.
− Вашей цивилизации.
− НАШЕЙ цивилизации.
− Установленной на обломках нашей против воли народов планеты Земля, с полным уничтожением женщин, способных рожать...
− … репродуктивного возраста!
− Это одно и то же! Вы, надеюсь, понимаете, что речь идет о геноциде?
− В словаре нашей цивилизации нет такого слова.
− Вот как...
− Да. Мы используем более правильный термин.
− Какой же?
− «Корректировка действительности».
− Посредством геноцида!
− Я оставляю за Вами право комментировать мои слова так, как вам того захочется.
− Хорошо, достаточно на сегодня. У вас есть какие-либо претензии к условиям содержания? Питанию? Обращению? Заключенный, я Вас спрашиваю?
− Я официально заявляю, что не считаю себя заключенным, а, согласно Женевской конвенции, являюсь военнопленным.
− Конвенции, которую вы собирались нарушить!
− …
− Хорошо, уведите заключенного.
− Военнопленного!
− Статусом военнопленного шпионы не обладают!
− Разведчик имеет право на статус военнопленного!
− Полно Вам... Согласно положениям Женевской конвенции от 1927 года, подтверждённым положениями конференции в Токи в 1967 году, никакого статуса военнопленного у лица, занятого шпионажем на объектах стратегического значения, нет и быть не может!
− Вы забываетесь! И забываете о поправках, принятых в Мюнхене в 1979 году, прямо указывающих на необоснованность отнесения к таким лицам офицеров военной разведки, выполняющих приказы своего непосредственного начальства!
− Отличный повод вернуться к началу, и рассказать нам, кто Вас послал!
− Я же сказал, правительство планеты Кропекс!
− Уффффф!!!! (просьба это восклицание в протокол допроса не заносить — прим. следователя).
− Уведите!

Сотрудник отдела полиции села Мындрень района Калараш, лейтенант Петреску, откинулся на стул и пристально взглянул в глаза тому, кого допрашивал. Крупные, на выкате. Что называется, бараньи...

Неудивительно, подумал лейтенант Петреску.

Ведь он допрашивал говорящего барана.

ХХХ

… говорящего барана с документами на имя гражданина РФ Германа Садулаева, позолоченным пулемет-пистолетом «Узи» и водительскими правами на имя подданного Великобритании Арама Аванесяна и отсутствием молдавской визы Петреску задержал случайно. Он, может, и вообще бы не обратил внимания на отару овец, которую перегонял на украинско-молдавской таможне пастух Георгице, если бы не одно «но».

Баран... разговаривал.

Когда Петреску, вышедший проветриться после тяжёлой ночной попойки с украинскими коллегами, услышал это, то едва не упал и если и устоял, то вопреки всем законам физики и гравитации. Как, впрочем и баран, который, - вопреки всем законам природы, - разглагольствовал, стоя посреди робко блеющей отары. Георгице как раз пошел в будку пограничников оформлять пропуск на временный переход, и животные, что называется, оказались предоставлены сами себе. Чем и воспользовался задержанный, писал позже в отчетах в центр, - которые почему-то сжег главный врач госпиталя МВД, - следователь лейтенант Петреску

− …ция без элиты обречена на поражение! - говорил баран.

Петреску, застегнувшись, подошел, спотыкаясь поближе.

Баран, крупный, упитанный, с волевой мордой, поросшей брутальной, жестковатой шерстью, продолжал:

− В чем смысл программы, которую я несу вам, - говорил он.
− И так гениально предугаданной нашим врагом, - говорил он.
− Человеческим писателем... забыл фамилию... автором трилогии о Незнайке, - говорил он.
− В частности, подразумевавшем в эпизоде про остров лентяев, - говорил он.
− Что людишки, сосланные на остров, где не заняты функциональным трудом, - говорил он.
− Превращаются в баранов, - говорил он.
− Отсюда вывод! - говорил он.
− Если баран займется функциональным трудом, - говорил он.
− То станет человеком в кратчайшие сроки, - говорил он.
− В чем уверены не только мы, - говорил он.
− Но и такие видные практики и теоретики диалектизма как Маркс и Энгельс, - говорил он.
− Которым, при всей гениальности их озарения, - говорил он.
− Не хватило только одного, - говорил он.
− Этим выдающимся приматам не хватило, - говори он.
− Принадлежности к высокоразвитой цивилизации баранов, - говорил он.
− Такой, которую мы построили на планете Кропекс, - говорил он.
− И которая, без сомнения, воцарится на планете Земля, - говорил он.
− После того, как я просвещу вас относительно истинной природы вашей цивилизации, - говорил он.

Петреску, машинально расстегнувшись, покачал головой и облизал губы. Колотилось сердце, тек по вискам, - как Днестр, обмелевший летом, - прохладный пот. Бухать надо меньше, подумал Петреску. Вспомнил, что вчера ругались с украинцами. Те смеялись, что, мол, Молдавия первая в мире по потреблению алкоголя по данным ВОЗ. Воз-хуёз, подумал с обидой Петреску. Что-то он такое железно аргументировал в ответ, но что... Петреску оглянулся. Из окна торчал сапог пограничника, оставшегося ночевать на посту полиции. И ведь рассказать, так никто не поверит, подумал Петреску. Прислушался. Баран, возвышая голос, чтобы перебить звон колокольчиков и мерный шелест челюстей собратьев, продолжал.

− Итак, главная цель ближайших лет, - говорил он.
− Чтобы вы по этому поводу не думали, - говорил он.
− Начало работ по выведению нового существа, - говорил он.
− По форме - реакционного барана, - говорил он.
− А по сути же, - повелителя вселенной, бестии, - говорил он.
− Созидателя смыслов и дискурсов, - говорил он.
− Безразличного как Будда и острого умом как Ницше, - говорил он.
− Встанет вопрос, что же нам делать с этими так называемыми людьми, - говорил он.
− Самопровозглашенными господами мира, - говорил он.
− Ну так я отвечу, - говорил он.
− Нам необходимо избавиться от них, - говорил он.
− Но без эксцессов, - говорил он.
− Путем естественного отмирания человечества, лишенного ресурсов, - говорил он.
− Всем все понятно? - говорил он.

После чего нагло посмотрел прямо в глаза лейтенанту.

Значит, заметил, сука, подумал, холодея Петреску и расстегнул кобуру.

Со стороны пейзаж выглядел солнечно-умиротворенным, как и полагается выглядеть Молдавии в июле, в полдень. На приграничной полосе не было не души. Контрабандисты, пограничники и полицейские, напившись за ночь вина, спали. Фазаны лениво перебегали от куста к кусту в заповедной зоне у реки... Бараны, изредка поглядывая на странного вожака стаи, продолжали топтаться в ожидании Георгице. Который, - понял, конечно же Петреску, - оказался просто напросто шпионом, приведшим на Землю представителя инопланетной цивилизации, намеревающейся покорить наш мир. Послышались сзади шаги, а потом и голос.

− ...ый в рот, что блядь нажрались вче... - сказал пастух Георгице.

Но не договорил.

Развернувшись, лейтенант Петреску пустил пулю в лоб предателя человечества...

ХХХ

… После того, как барана увели в камеру — меланхолично пожевывая травинку, он лишь бросил на прощание легкое издевательское «адьё» («издевается, сука, знает, что пленных не бьем», подумал Петреску), лейтенант закурил. Задумался. Ситуация была архисложная, как, - издеваясь, конечно, - бросил ему баран. Ради того, чтобы ее разрешить, Петреску даже взял в заложники троих своих подчиненных.

Секретаршу комиссариата полиции Аурику, стажера из полицейской академии Петрику и сельского стукача Гицу.

Петреску запер их с собой в комиссариате — мазанке из трех комнат, - и отключил телефон, отобрав у всех мобильники. Чтобы не было утечек. После чего принялся думать и анализировать, попутно серфингуя по местному заторможенному интернету.

Перво-наперво разобрался с документами.

Арам Аванесян оказался выдающимся олигархом, руководителем гигантского концерна «Смерть», что специализируется на слухах и сплетнях из жизни «звезд» шоу-бизнеса. Некоторое время назад, установил лейтенант Петреску, одна из газет Арама писала репортаж об удивительной находке в горах Алтая.

«Говорящий баран рассказал нашему корреспонденту о нелегальной охоте чиновников с вертолета» - вспомнил Петреску заголовок.

После этого, - читал лейтенант в отрывочных сообщениях развалившегося концерна, - сам Арам Аганесович, большой оригинал и купеческого размаха человек, решил взять к себе редкого барана домой. В качестве домашнего питомца. После чего замолк на три недели и был найден в своей квартире мертвым, с глоткой, забитой «экстэзи»

Хотя все знали что Арам был уважаемый человек и ничего, кроме кокаина, не употреблял!

Сразу после печальной находки началась жестокая война за наследство олигарха, и о домашнем питомце, конечно, забыли...

… никакой информации о некоем Г. Садулаеве, - чей паспорт принадлежал барану, - лейтенант не нашел. Из чего сделал вполне логичный вывод, что это настоящие данные барана. И этот документ задержанному понадобился исключительно в целях конспирации и сбить с толку следствие.

Наконец, пистолет «Узи» с надписью «...дову с уважением от братьев. «Герой России» звучит гордо брат!!!». Он, как установил Петреску, принадлежал некоему... «...дову», который и правда был Героем России.

Все это находилось в сумке, которая была подвязана к барану.

Которую Петреску, во время обыска, обнаружил у подозреваемого, перед тем, как конвоировать его в комиссариат полиции села. Правда, морщась вспоминал лейтенант, сначала пришлось перестрелять весь пограничный пост.

Но что поделать, если под угрозой Земля?

ХХХ

На исходе пятых суток, когда до ветру пришлось уже выходить во двор, потому что в комиссариате сильно пахло, - баран стал сдавать. Проявилось это, прежде всего в том, отметил в своем рапорте для ООН лейтенант Петреску, что животное решило подкупить Петреску. Это был как раз 89-й допрос, который баран предложил вести без машинистки.

− Дайте поспать несчастной, - сказал он, моргая красными глазами.
− И папиросу, - сказал он негромко, когда лейтенант разрешил Аурике поспать в коридоре немного.

Закурил, закинул ногу за ногу... Блеснуло копыто.

− Полно Вам хвататься за оружие, - сказал баран.
− Лейтенант, это не нож, а алмаз, - сказал он.
− В мое левое заднее копыто вмонтирован алмаз, - сказал он.
− 1900 карат, такого даже у Елизаветы, пизды старой нет, - сказал он.
− Ну, в смысле у Ее величества Великобритании, - сказал он.
− Да хватит Вам все в протокол заносить! - сказал он.
− Думаете, в Лондоне Вам что-то за защиту от оскорбления королевы дадут? - сказал он.
− Да Вас и в Молдавии не оценят! - сказал он.
− Взгляните, как это выглядит со стороны! - сказал он.
− Вам же никто не поверит, над Вами смеяться будут, - сказал он.
− Говорящие бараны хотят уничтожить человечество, - сказал он.
− А баранов сделать, путем труда, людьми, - сказал он.
− Ха, - сказал он.
− Ха-ха, - сказал он.
− Вас в сумасшедший дом упекут, как только рапорт появится в Центре, - сказал он.
− В Кишиневе, думаете, до вас кому-то дело есть? - сказал он.
− Вас в дурку, меня в отару, - сказал он.
− Как там у вас в песне поется? - сказал он.
− «Тебя в афган меня в публичный дом» - проблеял он противно.
− Всем все по хуй, - сказал он.
− Да, я вашу культуру десять лет перед заброской изучал, - сказал он.

Перебросил левую заднюю ногу с правой задней, а потом, наоборот, набросил правую заднюю на левую заднюю. Кокетливо выпустил дым колечком.

− Прямо Шарон Стоун, - подумал лейтенант.
− И трусов тоже... нету... - подумал он.

Закурил с отвращением. А баран-искуситель продолжал.

− Пока то да сё, - говорил он.
− Вас, вместо звания Героя, электрошока удостоят, - говорил он.
− А я тем временем подготовлю аэродромы, - говорил он.
− Да и бараны здешние осознают себя Личностями, - говорил он.
− Начнут бурно э-во-лю-ци-о-ни-ро-ва-ть, - говорил он.
− И тогда пиздец котенку, - говорил он.
− То бишь, лейтенанту Петреску, - говорил он.
− Выйду на улицу гляну на село, - говорил он.
− Девки поссали и мне блядь тепло, - говорил он.
− Прикиньте, Петреску, вы в смирительной рубахе, - говорил он.
− А инопланетное вторжение при участии пятой колонны Началось, - говорил он.
− Ваши действия, лейтенант? - говорил он.

Глотал лейтенант дым, гадко скребло нёбо от «Жока» без фильтра и слов барана, проникавших в каждую пору, в лёгкие, крепче даже вонючего табака. Окутывал дым комнатку туманом.... Доносились из-за него слова барана:

− Я вам лейтенант предлагаю сделку, - говорил он.
− Вы мне свободу, а я вам алмаз, что у меня в копыте, - говорил он.
− И гарантии неприкосновенности, - говорил он.
− Вам и... скажем... тысяче, нет, трем тысячам! женщин, - говорил он.
− Какая разница Вам, что случится после? - говорил он.
− Я говорю о смерти, - говорил он.
− А раз так я предлагаю Вам жизнь до старости на острове в окружении трех тысяч наложниц, - говорил он.
− Естественный конец, торопить не будем, - говорил он.
− Сто так сто, двести так двести, ну, лет, - говорил он.
− Чем это от жизни-то отличается? - говорил он.
− То же самое, да еще и на пьяные хари соотечественников смотреть не надо, - говорил он.
− Вы подумайте, лейтенант, крепко подумайте... - говорил он.
− 1900 карат, алмаз... женщины... - говорил он.
− Всех моделей мира к вам перебросим, - говорил он.
− … тропический рай... - говорил он.
− Зона запретная для любого барана... - говорил он.
− Соглашайтесь, милейший, - говорил он.

Холодно сверкал пенсне — да-да, его лейтенант тоже нашел при обыске, но по просьбе задержанного, утверждавшего, что обладает слабым зрением, вернул, - постукивал копытом по папироске... Ронял пепел на стол...

− Чего вы, батенька, боитесь? - говорил он.
− В конце концов Вы молдаванин, - говорил он.
− А ваш национальный бизнес это предательство и контрабанда, - говорил он.
− Ну и бухать, если верить последним данным отчета ВОЗ, - говорил он.
− Пропустите контрабанду-меня, - говорил он.
− И предайте человечество, - говорил он.
− На вырученные забухаете! - говорил он.
− Убьете трех зайцев, спасете одного барана! - говорил он.
− Останетесь верны национальной матрице! - говорил он.

Улыбался, словно актер Гафт в кинокомедии про голую блядь Маргариту, которая стала невидимой и устроила еврейский погром каким-то задротам-критикам в Москве...

Звездой Альдебаран сверкал из табачного дыма редкий алмаз...

… Ожила вдруг мертвеющая на стене радиоточка. Затрещала, прокашлялась. Шесть утра уже, машинально подумал Петреску. Заиграл гимн страны.

− Дештяпте те ромыне, - запело радио («вставай румын» - первые строки гимна).

Баран от неожиданности уронил папироску себе на шерсть. Вздрогнул. Зашипел.

А лейтенант Петреску резко вздернул опустившийся было к груди подбородок.

ХХХ

… глядя на гаснущие в глазах барана отражения звезд, лейтенант Петреску вытер со лба пот, Уже не похмельный, ледяной, а трудовой — горячий, целебный. Воткнул лопату в землю.

Подумалось вдруг некстати.

− Если, согласно теории баранов с планеты Кропекс и Марса с Энгельсом, - подумалось.
− Человек не работающий превращается в барана, - подумалось.
− А баран работающий превращается в человека, - подумалось.
− То в кого превращается человек работающий? - подумалось.
− Уж не в Сверхчеловека ли? - подумалось.

Тяжело дыша, скатил тело расстрелянного глубокой ночью шпиона с планеты Кропекс в вонючую яму. Туда же, - но уже с сожалением, - скинул тела стажера, машинистки и стукача. Оставить их в живых не представлялось никакой возможности. В час, когда планета находится в опасности, знал Петреску, утечки недопустимы.

Как и жалость.

Закопав яму, бросил лопату в кусты поодаль, закурил. Оглядел яму поодаль, побольше. В ту он поскидывал трупы овец из отары Георгице.

Звездное небо, обычно такое умиротворяющее и милое, глядело на него миллионами глаз вторжения. Мерцали спутники шифрограммами пришельцев и врагов. Марс алел не пустынной красноватой из-за освещения пылью, а кровью солдат армии вторжения. Венера бухла не влажным слизняком и не античной Афродитой, а источником воды для авангарда пришельцев.

Космос нам Чужой, знал теперь лейтенант.

Как знал он и то, что всё только начинается.

И что ему предстоят еще годы отшельничества и невидимой никому борьбы. Лейтенант намеревался создать на Земле специальные центры — вроде насыпных рисунков в Наске, - с тем, чтобы корабли пришельцев ошиблись в расчётах и разбились уже при приземлении. Ложные костры береговых пиратов, вспомнил уроки истории Петреску. Взглянул последний раз в небо. Отвернулся.

Пошёл прочь.

КОНЕЦ

(с)  Владимир Лорченков 2012 год

Запись Воскресный рассказ: Владимир Лорченков «Вторжение» впервые появилась Locals.