1 января 1934 года в Кишиневе вышел первый номер литературно-художественного журнала «Золотой Петушок», издаваемый писателем Семеном Стодульским и поэтом Игорем Северяниным. Они познакомились в 1933 году во время выступления Северянина в Бессарабии. Новый журнал русских писателей-эмигрантов был объемом 32 страницы и стоил 22 румынских лея.

2 июня – под эгидой этого журнала Северянин дал последний концерт в Бухаресте. А уже к 5 сентября вышел сдвоенный номер (№2-3) «Золотого петушка», тогда Северянин писал в письме: «№ 2-3 на днях все же вышел. В нем 64 страницы, и составлен он, и выглядит внешне несравненно лучше, чем первый. К сожалению, я получил пока всего пять номеров, и они моментально разошлись».

Журнал русских писателей-эмигрантов по содержанию, как вспоминают современники, был чрезвычайно интересен: «Этот журнал представляет собой большую библиографическую редкость. Достаточно сказать, что в каталогах Национальной Российской библиотеки в Москве он не значится....»

Редактором журнала был Леонид Григорьевич Евицкий, проживавший в Кишиневе в доме по улице Дм. Кантемира, 10А. Тут же официально размещалась редакция и ее администрация. Журнал печатался на улице, называвшейся в 1924-1940 годах улицей Маршала Бадольо Street. Ранее и ныне – улица Армянская. Участвовавший в издании журнала Игорь Северянин жил с 1934 года в доме Лидии Тимофеевны Рыковой, расположенном на улице Подольской (ныне – улица Букурешть)

Выход «Золотого Петушка» в Кишиневе стал сенсацией. В статье «”Трезвоны” этой сказочной птицы…» Ольга Гарусова пишет: «Своим появлением “Золотой петушок” вызвал небывалый резонанс в прессе. Отклики были исключительно хвалебные. “Такого журнала по внешнему исполнению в Кишинёве ещё не было. И в прежние времена «Золотой петушок» по типу подходил бы к роскошным изданиям, а сейчас, несомненно, имеет все права на звание «роскошного издания… И, зная технические, типографские и литографские трудности печатания в Кишинёве, надо сказать, что вряд ли можно было издать в данных условиях лучше”. “Взяв журнал в руки, не веришь, что это издание напечатано в нашей стране. Сравнивать его с местными журналами рискованно и опасно, если не наивно. «Золотой петушок» – вызывающий щелчок, который получили обильные наши издания того же рода”. Удивляло всё: качество бумаги, полиграфия, “западная техника”, “изысканная внешность”… Коллеги из “Viata Basarabiei” рождение нового журнала расценили как проявление духовной энергии “меньшинства, нашедшего пристанище на окраине румынской страны”. И желали ему успеха в “борьбе за духовное развитие в полное скудости и деградации время”. Корреспондент “Бессарабского слова” мечтал: “ «Петушок», несомненно, всколыхнет нашу сонную заводь”».

Северянин возлагал большие надежды на только что выпущенный на деньги Л. Г. Евицкого журнал «Золотой Петушок». По его просьбе, в журнал прислали свои произведения Константин Бальмонт, Иван Лукаш, Алексей Ремизов. В «Петушке» публиковали очерки, некрологи, рассказы, стихотворения, литературные заметки, статьи о театральной жизни Кишинева, о спорте, об искусстве и музыке и многое другое. Например, в нем были напечатаны новый вариант рассказа Бунина «Третий класс», рассказ «Городок» Галины Николаевны Кузнецовой, рассказ «Отец» романиста Ивана Созоновича Лукаша, стихотворения Игоря Северянина («Бунин»), Константина Бальмонта («Дух жизни»), Любови Столицы («Нижний»). И если первый выпуск посвятили Бунину, то 2 и 3 Бальмонту.

В «Золотом петушке» публиковались не только русские писатели и поэты, но еще румынские и белградские.

Однако журнал русских писателей-эмигрантов прогорел, вышло только три номера. Издатель не смог даже рассчитаться с авторами. Ремизов писал Северянину: «... прежде чем что-нибудь решать, надо было спросить меня. И я бы сейчас же ответил, что такой способ расплаты – авторскими экземплярами – для меня неприемлем, и я готов лучше ждать, когда редакция найдет возможным со мной расплатиться, чем держать у себя экземпляры, которые я не в состоянии продать».

Среди причин, по которым «Золотому Петушку» не удалось «взлететь» на должную высоту главная, что он не смог конкурировать с лучшими эмигрантскими журналами Парижа. Да и время не способствовало распространению нового издания: в Европе поднял голову фашизм, а в ряде стран углубился экономический кризис.

Так и закончилась, даже толком не успев начаться, яркая глава в журнальном издательстве Кишинева.

Источники: bloknot, Stukalov, Северянин.лит

Запись Журнал «Золотой Петушок»: как писатели-эмигранты в XX веке вдохнули жизнь в издательское дело Кишинева впервые появилась Locals.

И персиково здесь весной

Под пряным солнцем Кишинева,

сверкающего белизной!

Игорь Северянин, 13 марта 1933

В 1933 году в Кишинев приезжает знаменитый поэт, основатель литературного направления эгофутуризм, Игорь Северянин. Именно в Кишинёве завершается его годовое турне по Румынии, Югославии и Болгарии. Здесь по воспоминаниям писателя Семёна Стодульского, 46-летний Северянин влюбился в певицу кабаре Викторию Шей де Вандт.

Стодульский знакомится с Северяниным во время выступлений поэта в Бессарабии. Из переписки Северянина и С. И. Стодульского сохранилась лишь одна открытка, опубликованная в статье Михаила Хазина «Пушкинские мотивы» (Кодры. Кишинев, 1983. № 3. С. 61). Печатается по тексту журнала.

Семен Ильич Стодульский. Воспоминания о Северянине

"В 1933 году, проездом из Варшавы в Белград, в Кишиневе остановился Игорь Васильевич Северянин. Он был хорошо принят местной публикой, широко поддержан журналистами и литераторами. Предполагавшаяся остановка его здесь на несколько дней продлилась до двух месяцев.

В редакции газеты «Бессарабское слово» Игорь Васильевич рассказал о поездках, совершенных вместе с женою по городам Европы, где он читал свои стихи русским эмигрантам.
Поэт рассказал и, по просьбе редакции, описал некоторые имевшие отношение к нему примечательные эпизоды...

Он выразительно читал стихи, особенно когда бывал в хорошем настроении, а оно было неустойчивое, менялось из-за пустяков. Достаточно было увидеть в зале, во время декламации, неприятную физиономию, и настроение сразу портилось. Поэтому он старался не глядеть на слушателей, взгляд его скользил над их головами. Игорь Васильевич говорил, что на него хорошо действует запах вербены, и огорчался, что не находит таких духов.
А мне они попались, и я подарил ему флакончик. Он был очень признателен.

Во время нашего разговора раздался громкий стук в дверь.
Вошел человек в кучерском армяке и подал письмо. Знаменитый борец Заикин, узнав, что поэт находится в Кишиневе, приглашал его на свою свадьбу.
— Иван Михайлович приказали сейчас же вас привезти! — сказал извозчик.

Северянин ответил, что плохо себя чувствует и не может приехать. Так и не встретились они в нашем городе,

Несмотря на солидный возраст, 46 лет, Игорь Васильевич воспылал юношеской любовью к В. И. Шей де Вандт. Ей он посвятил стихотворение, напечатанное в газете «Бессарабское слово» 5 мая 1933 года.

...Девушка, обладавшая способностями и вкусом к музыке и поэзии, ценила его и привязалась к нему, Они мечтали о предстоящих поездках по разным городам. А Фелисса Михайловна лучше знала своего супруга.
— Чем бы дитя ни тешилось... Но это скоро пройдет, — сказала она. И с грустью добавила: — Я больше всего хочу, чтобы он был счастлив. И если бы знала что другая даст ему это... — Она вздохнула.
Предсказание ее исполнилось. Любовь быстро выветрилась из сердца влюбленного поэта.

Мы встречались ежедневно. Часто беседовали о поэзии и поэтах.
Игорь Васильевич рассказывал о своих поездках, выступлениях и интересных встречах...

В Кишиневе состоялись три вечера Северянина, 17 и 31 марта и 28 апреля. Первый и последний прошли в зале примарии (городского управления), а второй — в театре «Экспресс». Успех был полный. Он был вызван не только известным именем выступавшего автора, нo и его исполнительскими данными.

Для сонного Кишинева того времени имела значение широкая и громкая реклама устроителей этих вечеров, проведенная под звуки фанфар и барабанов. Они провозгласили Северянина «королем поэтов», пригласили сказать вступительное слово известного врача, директора Костюженской больницы Анатолия Дмитриевича Коцовского. Сделали все, что могли и что посчитали нужным.

Я получил разрешение директора психиатрической больницы на организацию вечера и там. Это не требовало расходов и обещало большой сбор. Директор предполагал, что через несколько дней можно будет устроить и второе выступление поэта.

В этом лечебном учреждении находились не только умалишенные, но и нервнобольные, работал многолюдный медицинский и обслуживающий персонал. Здесь нередко бывали концерты.

Это заинтересовало Игоря Васильевича.
— Может быть, сумасшедшие лучше поймут меня, нежели здоровые, — сказал он, улыбаясь, но с горечью в голосе.

Кто-то шепнул Фелиссе Михайловне (супругe - примеч. rimty), что осуществление такой затеи может вызвать насмешки. Этого не случилось бы, но видя, что она затрудняется решить вопрос о выступлении в лечебнице, я не настаивал."

Воспоминания поэта Игоря Северянина

Цветущая Бессарабия
(Письмо из Кишинёва)

Пряное, ананасное солнце горячим, почти пахучим и золотистым ливнем заполняет весь двор отеля и устремляется в распахнутые настежь окна в нашу комнату. Южная весна покорила город. Еще неделю назад ничего подобного не были, сыпался снег, дул резкий ветер. Но вот уже четвертый день все круто и сразу изменилось. Многие ходят уже без пальто. На солнце 16 градусов. Через две-три недели будет все зелено и душисто.

Здесь происходит все это мгновенно. Я слегка nростудился в пути, несколько дней не выхожу никуда, берегусь перед завтрашним своим вечером. С утра до позднего вечера приходят люди. Один сменяет другого. Иногда набирается в комнате человек пять-шесть. Приходят редакторы местных русских газет (их в Кишиневе четыре, и все ежедневные!), интервьюеры, молодые (часто они бывают и пожилыми) поэты. общественные деятели, наконец, просто обыватели. Все жмут руки, улыбаются, поздравляют с приездом.

Много все-таки добрых и ласковых людей на свете. Не все еще стали сухими и черствыми. Приносят апельсины, местные сласти, книжки. Армянская колония дает сегодня бал.

Дня три назад пришли три армянки <и> армянин, весело и шумно ворвались в номер, обязали со смехом и шутками посетить их празднество. В первые дни по приезде мы с женой много бродили по городу. Город не из маленьких: в нем триста тысяч жителей. Он весь разделен на кварталы. Они — квадраты. Заблудиться нельзя — все ясно сразу. Главная улица асфальтирована. Встречаются хорошие дома. Но много еще от провинции. Главным образом, это относится к домам и мостовым.

На улицах много хорошо одетых горожан, в особенности женщин. Но тут же и голь перекатная. Посетители, развлекающие меня, говорят все почти в один голос, что здесь чудесно поздней весной и летом. Они наперебой живописуют радостное очарование цветущей Бессарабии. «Какие у нас арбузы! — восклицают они, делая ударение — по-южному — на последнем слоге, — иногда два человека поднимают с трудом. Вот с этот стол встречаются!» — восхищенно захлебываются они, показывая на изрядных размеров овальный стол, стоящий в нашем номере.

«А персики? Вы любите персики? — спрашивают они, — так у нас встречаются персики в 1/2 фунта». Из их слов узнаю об изобилии абрикосов, кизиля, винограда. И все это невероятно дешево. ++. А многие вина и того дешевле, (А лей очень маленькая ценность: он равен двум эстонским сентам или меньше 3 латв<ийских> сант <имов>.) Вообще, здесь все крайне дешево: и продукты, и мануфактура. Но кризис дает себя чувствовать, к сожалению, и здесь, и каждый лей и здесь играет роль первостепенную. Как только начну выходить, надо основательнее ознакомиться с городом и его достопримечательностями: увидеть памятник Пушкину и домик, в котором он жил в свой бессарабский период.

1933 г. Март.

Воспоминания Игоря Северянина

"Пережив 28 марта 1934 года довольно сильное землетрясение <в Бухаресте>, дав вечер стихов при безвозмездном, дружеском участии неоднократно воспетой мною Л. Я. Липковской, жившей в тот год в столице Румынии со своим молодым мужем-датчанином Свэном, распростившись со всеми своими многочисленными друзьями, в том числе с Еленой Ивановной Арцыбашевой, вдовой писателя, и златокудрой красавицей-поэтессой и меценаткой Ольгой Мими-Вноровской, издавшей мой «Рояль Леандра», я на Страстной неделе вернулся в патриархальный, не по заслугам проклятый Пушкиным наивно-уютный Кишинев, к себе на «страду Бритиану», где мы с Ирис занимали прелестный особнячок в тенистом саду у одной моей радушной и верной почитательницы, на голову выше меня самого ростом, дородной и картинно-красивой, обладательницы драматического сопрано громадного, как и вся она, диапазона.

В Кишиневе уже весна была в полном разгаре, и золотое ананасное солнце заставило всех давным давно позабыть про пальто. Гуляя в вечерние часы по длинной, — до трех километров, — и широкой Александровской улице со своей неизменной спутницей, тоже местной поэтессой и кабаретной певицей, стройной и высокой брюнеткой с синим отливом в волосах, барышней-полькой, самозабвенно читавшей мне вслух во время наших бесконечных прогулок свои очень слабые, но и очень нежные стихи, вдохновляемый пламенной южной весной и близостью грациозной и изящно-жеманной Виктории, я вскоре окончательно позабыл свою бухарестскую генеральшу и наши прогулки с нею...

И по правде сказать, я был несколько раздосадован, когда однажды утром раздался звонок, и Ирис, открывшая дверь, сообщила мне, что меня желает видеть «та дама, ну как ее там… из Бухареста…» Я просил ее зайти к нам, но она от этого уклонилась и предложила мне пройтись с ней по улице, желая что-то сказать, ну, конечно же, что-то «нужное и важное». Я взял шляпу, мы вышли за ограду. И только тут я обратил внимание на одно странное обстоятельство: шагах в двух-трех за нами следовал какой-то солдат, который, как я потом припомнил, стоял у нас в саду около крыльца, пока я разговаривал со своей гостьей.

«Что это значит, — спросил я у нее, — и почему он неотступно идет за нами?» «Не правда ли, возмутительно? — заметила она. — Но тут, к сожалению, ничего не поделаешь: мой жених, зная, что я перед Бендерами заеду в Кишинев и, следовательно, увижусь с Вами, приставил ко мне этого телохранителя и велел не оставлять меня ни на минуту и всюду следовать за мной самого моего имения. Вот что делает глупая мужская ревность, — с непритворным вздохом закончила она. — И еще говорят о женском равноправии, эмансипации женщин!».

«По крайней мере, скажите ему, чтобы он шел на почтительном от нас отдалении», — посоветовал я, начиная уже раздражаться. Она сказала ему несколько слов по-румынски. Солдат осклабился и слегка отстал.

«Зайдемте в кафе Замфиреску», — предложил я, думая, что наш конвой останется у входа и не осмелится компрометировать нас в помещении. Мы зашли, присели к столику и заказали по большому бокалу вермута. И… можете представить мое изумление: солдатик вошел вместе с нами и остановился в двух шагах от нас — «встал на часы»!.. Мне оставалось только предложить и ему вина! Из элементарной учтивости. Но он, поблагодарив, покачал отрицательно головою. Публика недоуменно нас разглядывала. Вскоре, к моему большому облегчению, генеральша заторопилась на автобус, еще раз пригласив меня через день приехать к ней в гости. «Если Вы не приедете, Вы смертельно меня оскорбите, запомните это, о, мое божество!» И я… смертельно ее оскорбил — остался, конечно, в Кишиневе.

...Церковные колокола разудало-мощно и так взволнованно-благочестиво отзвонили жизнерадостную и полнотонно расцветшую Пасху. Мы с Викторией, рука об руку, быстро шли по Александровской. Экспансивная южная толпа, шумливая и смеющаяся, совершала свое праздничное гуляние."

1934 год

Запись «Прекрасное «Кабернэ» можно здесь получить за 25 лей кварту»: Кишинёвская весна 1933 года в воспоминаниях поэта Игоря Северянина впервые появилась Locals.