елена держанская - Locals

Молдаванка Марина Йордаки завоевала серебро на Чемпионате Европы по армрестлингу

anuka — Thu, 12 Jun 2025 17:32:08 +0000

Героиня проекта «[НЕ] женская работа» завоевала серебро на Чемпионате Европы по армрестлингу

Мастер спорта международного класса, сотрудница Национального инспектората общественной безопасности Республики Молдова Марина Йордаки выиграла серебро на Чемпионате Европы по армрестлингу в категории сениоры, 80 кг. Соревнования прошли в городе Клуж-Напока.

Молдову на чемпионате представили 62 спортсмена, из которых 11 – люди с ограниченными возможностями.

Домой они привезли 43 медали, из которых 8 золотых, 17 серебряных и 18 бронзовых. Таким образом молдавская сборная по армрестлингу заняла четвертое место в общекомандном зачете.

Марине Йордаки 30 лет, на сегодняшний день она является Многократной чемпионкой Молдовы, двукратной абсолютной чемпионкой Республики Молдова, трехкратной чемпионкой Европы, треххкратной вице-чемпионкой мира, а в 2024 Марина стала чемпионкой мира по армрестлингу. Спортсменку тренерует заслуженный тренер Республики Молдова Лилиан Опреа.

Напомним, что Марина Йордаки стала одной из героинь мультимедийного проекта Locals.md «{НЕ} женская работа». В нем мы рассказали истории трех героинь, чья работа ломает общепризнанные стереотипы. Если вы еще не смотрели его, вам сюда.

Фото: https://www.facebook.com/Federația Română de Skandenberg-Armwrestling

Текст: Елена Держанская

Запись Молдаванка Марина Йордаки завоевала серебро на Чемпионате Европы по армрестлингу впервые появилась Locals.

«Я променяла врачебный халат на военную форму». История солдата Клаудии-Андреи Маху

anuka — Mon, 19 May 2025 18:47:25 +0000

ГИД ПО КИШИНЁВУ

WINE LIKE A LOCAL

[НЕ] женская работа

Эпизод 2 - Военная

«Я променяла врачебный халат на военную форму».

История солдата Клаудии-Андреи Маху

На часах 5:30 утра, понедельник. Мы подъезжаем к Военной академии вооружённых сил «Александру чел Бун». Сегодня первый день съёмок самой юной героини проекта «[НЕ] Женская работа». Её имя — Клаудия-Андрея Маху. Три года назад Клаудия решила служить в молдавской армии и поступила в единственное в стране профильное учебное заведение, которое готовит будущих защитников Родины.

Сегодня Клаудия — студентка третьего курса. Через несколько месяцев она защитит дипломную работу и получит звание лейтенанта. А пока — последние месяцы перед выпуском, девушка в буквальном смысле слова «живет» учёбой. Дело в том, что в Военной академии, чтобы учиться, нужно жить — в общежитии, разумеется. Условия здесь вполне неплохие. В комнате живут по двое, иногда по трое. Для мальчиков и девочек — отдельные этажи. Подъём в 6 утра, отбой в 10 вечера. Завтрак, обед и ужин — по расписанию.

«Помню свою первую ночь тут — чужая постель, чужая подушка, всё чужое. Первую неделю я и не спала толком. А сейчас так привыкла, что когда приезжаю домой на каникулы, пока не заправлю постель так, как нас учили здесь — не могу ничего делать», — признаётся Клаудия.

Всем назло!

В детстве Клаудия мечтала стать врачом. По папиной линии все её родственники — медики. Наверное, поэтому её первыми игрушками были кукольные медицинские шприцы и стетоскоп. В качестве выбранного предмета на БАК-е Клаудия сдала биологию и уже планировала, как будет изучать медицину в соседней Румынии. «Конечно же, я посоветовалась с родителями. На что мама мне сказала так: "Я всё понимаю, но я тебя не вижу врачом. По-моему, лучше всего тебе подойдёт работа где-нибудь в армии"». После семейного совета было принято решение начать с Академии полиции. Но во время приёмной комиссии, по словам девушки, её назвали «слишком низкой и слишком плотной». После этого Клаудия так разозлилась, что решила во что бы то ни стало поступить в Военную академию.

“

“В школе мне не особо нравилась военная тематика. Я тогда cчитала, что армия - не женское дело, пускай мужчины служат, мне там делать нечего. Попав в военную академию, мои взгляды поменялись”.

Я — сильная

К слову сказать, Военная академия вооружённых сил «Александру чел Бун» начала принимать на учёбу девушек лишь в 2012 году. Тогда всего семь девушек смогли поступить сюда. Сегодня почти четверть всех учащихся — девушки.

«Я выбрала службу в армии в первую очередь для того, чтобы доказать, что я сильная», — рассказывает Клаудия. Ещё бы, слабые тут просто не выдерживают. Только представьте себе — каждый день живёшь по расписанию, кушаешь, учишься, отдыхаешь — тоже. Если утром не успел на завтрак — пеняй на себя. А ещё строгая градация — обратиться к старшему по званию можно только с его же разрешения, отдав честь. Пары здесь начинаются традиционным «Здравия желаю!». Каждый понедельник во дворе академии — общее построение с поднятием флага и исполнением гимна. Ну и, конечно же, военная форма — одинаковая для всех. У некоторых, правда, подшитая по фигуре. Несмотря на строгие правила, девушки здесь стараются оставаться девушками. Почти у всех — идеальный, свежий маникюр, накрашенные ресницы и свой любимый парфюм.

“

“Армия - это прекрасное место, где формируются прекрасные воспоминания и где рождается крепкая дружба”.

Армия — это не только построение, но и дружба

По словам героини, жить вдали от дома и не принадлежать себе — испытание, которое сложно пройти в одиночку. Клаудии в этом помогает её лучшая подруга Таня. Девушки делят одну комнату на двоих и всё свободное от учёбы время проводят вместе. «Таня мне как сестра, мы через столько прошли и не сломались. Нас было 12 девушек в самом начале, сегодня из этих 12-ти осталось семеро», — говорит Клаудия.

«Когда я только приехала, ни слова не говорила по-румынски. Клаудия же, наоборот, не понимала по-русски и двух слов. В итоге сегодня мы обе прекрасно говорим на двух языках», — добавляет Таня.

«Многие привыкли думать, что армия — это лишь правила и ограничения. Но это не так. Армия — это место, где рождается самая крепкая дружба. Именно здесь закаляется твой характер, и ты становишься личностью», — добавляет Клаудия.

«А как насчёт романтических отношений?» — интересуюсь я. «Моё сердце уже давно занято. Мы помолвлены, и я счастлива. Но говорить об этом не хотела бы — это слишком личное», — элегантно уходит от ответа героиня.

«Моё место не на кухне, а здесь»

По словам Клаудии, за три года учёбы лишь однажды у одного из преподавателей слетело с языка: «Девушки, ваше место — на кухне». Якобы в шутку. «Нас это не обидело нисколько, но разозлило. Захотелось ещё яростнее доказать, что ни на какой кухне я не собираюсь прозябать. Моё место — здесь, в армии — защищать свою Родину и выполнять свой долг», — рассказывает Клаудия.

Разумеется, что никаких послаблений для девушек во время учёбы нет. Наравне с парнями они ездят на полигон, учатся стрелять из автомата Калашникова, проходят многокилометровый марш-бросок и носят на себе тяжёлые рюкзаки. Один такой марш-бросок на 22 километра, пройденный в соседней Румынии в рамках обучающей программы, закончился для Клаудии вызовом скорой помощи. Но всё обошлось. «Я знала, что я сильная. Но чтобы настолько! После этого я уже ничего не боюсь», — смеётся героиня.

“

“Я выбрала службу в армии, в-первую очередь для того, чтобы доказать себе, что я сильная. Во-вторых, чтобы показать, что мы можем служить наравне с мужчинами и выполнять одни и те же приказы”.

Группа поддержки

Семья и родные Клаудии — её группа поддержки. Оба родителя гордятся дочерью-солдатом и при любом удобном случае рассказывают взахлёб о её успехах. «Мама однажды призналась, что сама когда-то мечтала служить в вооружённых силах. Но в её время это было просто невозможно», — рассказывает Клаудия. Единственная, кто просит вернуться домой — бабушка. «Как и все бабушки, она очень за меня волнуется и постоянно сетует на то, что внучка выбрала неженское занятие. Для неё важно, чтобы я была цела, здорова и сыта. Наверное, поэтому, когда я приезжаю домой на каникулы, она готовит свой фирменный борщ с кислым квасом — мы его все ужасно любим!»

На вопрос, чем планирует заниматься Клаудия после получения диплома, героиня безоговорочно отвечает, что «будет служить и дальше в армии». С таким потенциалом, упорством и волей у неё это точно получится на ура. Но и это не предел. «Вообще-то моя самая большая мечта — стать президентом. Но если не получится — министерское кресло тоже подойдёт. Я хочу дойти до самого верха, чтобы доказать, что я могу».

Текст Елена Держанская
Фото Руслан Шолкан, личный архив героини

2012

Военная академия вооружённых сил «Александру чел Бун» начала принимать на учёбу девушек лишь в 2012 году. Тогда всего семь девушек смогли поступить в академию.
24%

Сегодня 24% студентов академии — девушки. 21,6% контрактников Национальной армии Молдовы — женщины. Из них 21% имеют офицерские звания.

56,7% всех государственных служащих в оборонной системе составляют женщины. С 2007 года Национальная армия направила в международные миссии и операции 32 женщины в качестве военных наблюдателей.

Источник: www.army.md

[НЕ] женская работа

О проекте

Проект «[НЕ] женская работа» рассказывает о женщинах, выбравших традиционно мужские профессии, и о стереотипах, с которыми им приходится сталкиваться.

Читать

Эпизод 1 - Полицейская

«Я должна»

История сотрудницы полиции и самой сильной женщины Молдовы - Марины Йордаки

Смотреть

Эпизод 3 - Пожарная

«Служу Республике Молдова!»

— Андрея Аксенти, сержант Генерального инспектората по чрезвычайным ситуациям

Смотреть

Автор идеи и координатор проекта: Анна Дубель
Продюсер и журналист: Елена Держанская
Оператор-постановщик и монтажёр: Руслан Шолкан
Операторы: Артем Чересеу, Марин Попа
Графика: Дмитрий Держанский
Фото: Locals, личный архив героинь

Запись «Я променяла врачебный халат на военную форму». История солдата Клаудии-Андреи Маху впервые появилась Locals.

Виктор Творческий: Само существование – это уже кайф

anuka — Tue, 03 Apr 2018 09:01:16 +0000

Стилист Виктор Творческий в блиц-интервью ответил на 25 коротких и откровенных вопросов о том, почему он не пользуется презервативами, есть ли среди его клиентов ВИЧ-положительные, страшно ли было сдавать тест на ВИЧ, и почему его жена - самая красивая женщина на земле. Видео и графика: Ион Нягу Журналист: Елена Держанская

Запись Виктор Творческий: Само существование – это уже кайф впервые появилась Locals.

Андрей Столяренко о своем ВИЧ-статусе: «И о чем я только думал тогда, восемь лет назад, зачем столько переживал?»

anuka — Mon, 22 Jan 2018 10:48:01 +0000

Первый раз интервью с Андреем Столяренко, социальным работником общественной ассоциации «Позитивная Инициатива» мы записали в 2014 году. Тогда свою историю жизни с ВИЧ рассказывал аноним, сегодня ее рассказал настоящий, живой человек. Красивый, веселый, всегда готовый помочь. Люди меняются, кто бы что ни говорил. Андрюша, слушай это ведь наше второе интервью? Да-да, первое было инкогнито, несколько лет назад. Именно. Как ты себя сейчас ощущаешь — с открытым лицом, тебе вот премию вручили пару месяцев назад, интервью давал телеканалам? Прямо такого эффекта «Вау!» не было. Меня даже никто и не спрашивал об этом. Да, говорили, что видели по телевизору, но никто не спрашивал, о чем я там говорил. То ли люди не слышали, то ли люди не поняли, неясно (смеется). Жизнь после открытия статуса не изменилась, у меня все стабильно, я и не ждал чего-то сверхъестественного. Очень близкие друзья итак знали о том, то у меня ВИЧ. И по сути, через такое открытое общение, я показывал друзьям, что ВИЧ-позитивный человек такой же, как и все. И ничем не отличается, разве что низким иммунитетом. Во время работы с ВИЧ-позитивными пациентами, мне некоторые даже не верят, что я сам живу с ВИЧ. Я когда говорю им об этом, и что уже 8 лет принимаю терапию, они как-то странно реагируют. Как? Замолкают сразу и как-то удивляются: «Вы? Правда?». Но да, я такой же пациент, я регулярно сдаю кровь, принимаю таблетки каждый день и знаю, каково это. Потому что я сам через все это прошел. Почему они так удивляются, как думаешь? Не знаю. Может они хотят увидеть перед собой какого-то другого человека? Может они хотят видеть какого-то несчастного, болеющего, я не знаю. Но я не такой и чувствую себя отлично, потому что я принимаю терапию, я знаю зачем я ее пью, и для меня это важно. И для меня важно выгладить нормально, хорошо себя чувствовать. Ты рассказал родным о том, что открываешь лицо? Ты знаешь, я им вообще не говорил о том, что собираюсь открывать лицо. Потому что мама итак знает, а папе я не рассказывал о статусе. Он у меня бывший полицейский и я знаю, что после этого на меня обрушится миллион вопросов, которых не хочу. Если он увидит меня где-то или прочтет интервью – я расскажу ему, но сам говорить об этом не хочу. Я ведь первый сын в семье и для него, когда со мной что-то случается или я заболеваю, – это сильный стресс. Я не скажу что я любимый, но из мальчиков я первый. Он всегда переживает за меня, он всегда будет звонить и спрашивать миллион раз как я себя чувствую. Меня это угнетает, потому что я знаю, что у меня все отлично. И даже если где-то будет плохо, то я не буду звонить ему и говорить, я буду сам решать, потому что я взрослый человек и слава богу мне уже 33 года. Я самостоятельный, давно уже. Ты думаешь, он не догадывается о твоем статусе? Нет, но он часто спрашивает, почему у меня то одно болит, то второе. Но мы все люди, у нас у всех что-то болит, ничего особенного тут нет. Не думаю, что он догадывается, хотя он знает, что я работаю с ВИЧ-позитивными пациентами, это все открыто, он знает о нашей организации. Давай немного вернемся назад и расскажем тем, кто не знает, что ты несколько лет назад работал на рецепции в социальном центре для людей, живущих с ВИЧ. А сегодня ты в белом халате принимаешь пациентов в Больнице дерматологии и коммуникабельным болезней. У тебя за это время изменилось ощущение себя? Своей значимости? Конечно. Я ведь начинал с волонтерства в организации, уже потом мне коллега предложила подать заявку на должность работника рецепции в региональный центр. Я конечно работал и до этого, но вся эти работы были не серьезными, по сравнению с работой в социальном центре. Я думал о том, как это все будет, как с людьми разговаривать? Но потом вышел на работу, постепенно влился и все стало хорошо. Я два года там работал, мне очень нравилось. В один прекрасный день мне сказали, что для меня есть место в больнице и что я буду там работать, консультировать пациентов. Это было приятно. Потому что, когда твой руководитель говорит: «Мы видим что ты справишься», — это приятно, приятно что в меня верят и сразу понимаешь, что ты сможешь это сделать. И конечно назад уже не пойдешь. Я пришел в первый день в больницу, у нас тогда не было стола, были только стулья, папки и отдельный кабинет. И вот я в одном углу сижу на стуле, а моя коллега в другом, и вот заходит пациент, а у меня в голове мысль «Ну как я буду работать без стола, на стуле?» (смеется). Сегодня я уже второй год работаю в больнице, и я рад, что я могу это делать, я рад что у меня получилось. Я будто не второй год, а много лет там проработал. Мне все пациенты стали родные, не важно какие они. Мне приятно видеть людей, которые приходили со слезами на глазах, а сейчас они приходят с улыбкой, благодарят за помощь. Сколько пациентов ты консультируешь в день? Ну пациентов 8-12. Это люди, которым только что поставили диагноз ВИЧ? Не всегда. Это разная категория людей. Бывает у людей уже со статусом возникают вопросы, им некого спросить, и они приходят к тебе. Есть люди, которые начинали терапию и вот они делятся о том, как они себя чествуют, им нужна поддержка. Есть новые пациенты, которые только узнали о диагнозе, с которыми мы знакомимся, и я очень открыто пытаюсь донести информацию о ВИЧ. Конечно люди плачут, когда только узнают о своем статусе. Но когда ты с ними говоришь и говоришь, что ты тоже через это прошел, и что ты тоже ВИЧ-позитивный, тоже стоишь на учете, – человек сразу успокаивается, перестает плакать и начинает расспрашивать. Мы не просто налаживаем контакты, мы переадресовываем их, консультируем, мотивируем быть приверженными. Ты их потом встречаешь на улице? Я тебе больше скажу, я их в троллейбусе встречаю, в маршрутке, даже в такси работает мой пациент. Помню стою на улице, останавливается таксист и спрашивает: «Андрюха, тебя куда-то подвезти?». (улыбается). Я теряю дар речи в такие моменты. Бывали сложные случаи? Была такая пациента, слава богу она жива, она пришла к нам с 1 клеткой иммунитета. У нее выпадали волосы, она была очень подавлена, и она не верила в то, что что-то может измениться. Я каждый день заходил к ней в палату, она ни с кем не хотела общаться, но почему-то со мной разговаривала. Я заходил, мы общались, и она потихоньку начала мне доверять, даже с мамой познакомила. Мы общаемся сегодня, у нее все прекрасно, она работает заграницей, мы переписываемся в соцсетях, она принимает терапию и пишет мне периодически: «Я поправилась, я хорошо выгляжу». Приятно что ты помог такому человеку принять себя. Был еще тяжёлый случай, когда пришёл парень, которого я давно знал, но встретились мы именно в больнице. Он приехал в очень тяжелом состоянии, и спустя какое-то время он умер. Я до последнего момента его поддерживал, приходил домой и думал о нем. Он звонил мне, говорил, что хочет жить. Это было очень сложно, потому что я его понимал. К сожалению, бывают разные случаи. Как люди реагируют, когда им ставят диагноз ВИЧ-инфекция? Очень многое зависит от того, как человек жил до этого момента. Понятно, что когда он приходит к нам, ему говорят о статусе, а него уже есть семья, дети и статус он получил заграницей, на заработках, потому что изменил жене, – таким людям тяжело, но они осознают ошибку и принимают статус. Есть женщины, которые узнают во время беременности, и у них тоже есть муж, а сама женщина однолюб, никогда не изменяла, а муж просто сходил налево. В таких случаях им очень тяжело, им обидно и больно. Но приходится мириться. Какие вопросы они задают чаще всего? Абсолютно все спрашивают: «А сколько я еще буду жить?». И я отвечаю им, что сам живу 8 год и чувствую себя прекрасно, потому что есть АРВ-терапия, которую нужно принимать и тогда все будет хорошо. Людей пугает то, что они скоро могут умереть. Но есть же намного страшнее болезни, рак, например, сахарный диабет. И на фоне этих болезней, ВИЧ намного более легкая в плане контроля болезнь, потому что есть бесплатная АРВ-терапия, есть доконтакная профилактика, бесплатные врачи. Это правда, что когда ты узнал о статусе, у тебя уже проявилась саркома капоши (множественные злокачественные новообразования дермы (кожи) — прим.ред), так? Да, у меня и сейчас стоит этот диагноз. В 25 лет у меня начались проблемы с ногтями, мой дерматолог прописала мне курс антибиотиков, но после лечения на ногах начали выходить красные волдыри. Я очень долго лечился непонятно от чего, пока, наконец, не сдал анализ на ВИЧ. Какой была твоя реакция на диагноз? «Да, хорошо» (улыбается). Врачи там чуть не упали в обморок от моего ответа. На тот момент я знал о ВИЧ много, я знал, что можно жить с таким диагнозом, что есть лечение. Меня это не пугало, хотя первое время я много плакал. Мне было 25 лет и была обида на то, что где-то сглупил, но мы люди и мы делаем глупости, ошибки. Ну и конечно, зная ту жизнь, которая у меня была, чем я занимался и как прожигал ее – это было ожидаемо. В молодости не задумываешься о последствиях, тебе хорошо и слава богу. Сейчас мне где-то обидно что у меня ВИЧ, а где-то я счастлив, потому что благодаря диагнозу я встретил множество хороших людей, у меня замечательная работа, коллеги, я не знаю было бы ли все это, если бы у меня не было ВИЧ. И я рад, что я могу быть полезен. Когда ты узнал о статусе, сколько понадобилось времени, чтобы принять его? Года два, наверное. Я уже работал тогда в социальном центре, и периодически у меня появлялась мысль «А может все-таки это не ВИЧ?». Но потом я понял, что это просто непринятие. Потому что, когда видишь анализы, разговариваешь врачом, все становится на свои места и остается только принять свой статус. Когда несколько лет назад люди вокруг стали открывать статус, что ты подумал? У меня был страх. Помню, как я ехал по мосту, смотрел на банеры с фотографиями Руслана, Иры Поверга и думал: «А если бы моя фотография тут висела, и кто-то бы увидел?». И мне стало страшно, я тогда вообще сомневался, что когда-то открою свое лицо. Уже работая в больнице, я многим людям неосознанно раскрывал статус, и в какой-то день я просто решил, что пора открыто о нем заговорить, ведь я столько раз его раскрывал на консультации, что уже какая разница кто и что подумает. И как раз в тот момент Наташа Налимова, моя коллега, предложила мне стать частью проекта «Позитивная девиация» и я согласился. На все есть свое время, не нужно никуда спешить, я в этом убедился. Ты когда-нибудь жалел о том, что у тебя ВИЧ? Я никогда не жалею о том, что было. Это опыт. Потому что мы никогда не можем предугадать, что будет. И в моем случае, если бы не ВИЧ, то что-то другое я бы подхватил. У каждого есть свои болячки, свои проблемы. Чем твоя жизнь отличается от моей, например? Абсолютно ничем. Я также живу, кушаю, радуюсь, дышу, общаясь с людьми. Но я не знаю, как там твоя жизнь происходит (смеется). Тебе часто приходиться говорить о том, что у тебя ВИЧ? Нет, кроме работы я не вспоминаю об этом. Конечно если где-то в кампании возникают вопросы, или дискуссии на тему ВИЧ и я вижу, что люди не знают верной информации, или вообще думают, что ВИЧ не существует, я могу влезть и сказать: «Вот я, и я живу с ВИЧ». До ВИЧ-статуса какой ты представлял свою жизнь? В то время я просто веселился, не думал о будущем. Мне очень хотелось уехать заграницу, я всегда мечталось жить в Нью-Йорке, но никогда не был там. Сейчас я не хочу заграницу, мне нравится здесь. Здесь моя семья, друзья, мне здесь хорошо. Я рад что пригодился в своей стране. Наверное, это мое призвание, я люблю помогать людям. Я с малых лет помогал всем бабушкам во дворе, трусил ковры, мыл окна. Самое интересное, что мне нравится помогать до сих пор. Понятно, что у меня есть заплата и за мою помощь мне платят деньги, но жизнь материальна, за все надо платить. Но я вижу результат, когда люди благодарят, когда у них происходят перемены в лучшую сторону. Слушай, это правда, что ты из многодетной семьи? Да, нас 7 детей в семье. Как вы жили вдевятером? Это выбор родителей, они всегда хотели много детей. У папы была хорошая работа. Мама сидела дома, занималась хозяйством. Вы справлялись? Мы все вместе жили в однокомнатной квартире, которую папа переделал на двухкомнатную. Я всегда говорю так: «Спали штабелями, но помещались». Ты самый старший в семье? Нет, самая старшая моя сестра Регина, ей 39, а двум младшим братьям 25 год пошел. Мы уже все взрослые и с родителями живут только братья. Остальные все разъехались. Чему научила тебя семья где семеро детей? Заботе о людях, которые рядом. Заботе и помощи. Я до сих пор такой – если кому-то трудно, я помогу. Я стараюсь как-то уберегать своих близких от каких-то вещей, предупреждать их. Они очень меня все любят, не все знают о статусе, но если узнают я уверен, что они не отвернутся. Сегодня ты веришь в то, что когда-то все-таки изобретут лекарство от ВИЧ и ты вылечишься окончательно? Медицина не стоит на месте, и это заметно. Когда-то 10 лет назад люди пили по 10 таблеток АРВ-терапии, сегодня всего одну. Когда-то было заоблачно и от гепатита С лечиться, а сегодня три месяца пьешь таблетки и вылечиваешься. Если честно мне бы хотелось, чтобы что-то придумали. Но я не думаю об этом постоянно. Я всегда говорил, мне было бы скучно без ВИЧ-статуса, я уже так сроднился с ним, прижился. Я просто не представляю себя без него. Если придумают лечение – слава богу, а если нет – у нас есть АРВ-терапия и это самое важное. На данный момент. Ты считаешь пройденное время от постановки диагноза? Ну мол, год прошел, ты жив и все нормально? Уже не считаю. Но делал это первые несколько лет. Проходил год, потом два, потом три и все хорошо. И о чем я только думал тогда, восемь лет назад, зачем столько переживал? источник

Запись Андрей Столяренко о своем ВИЧ-статусе: «И о чем я только думал тогда, восемь лет назад, зачем столько переживал?» впервые появилась Locals.

Жизнь с чистого листа: история любви ВИЧ+ пары

anuka — Fri, 21 Apr 2017 08:48:13 +0000

История любви Алёны и Виталия похожа на сериал: познакомились на группе взаимопомощи, оба живут с ВИЧ, у обоих взрослые дети и не самый приятный опыт прежних отношений. Несмотря ни на что, они выстояли и теперь живут душа в душу. Как им это удаётся, сами не знают. Но уверены, главное – это любовь. Алёна, Виталий, у вас совершенно невероятная история: вы смогли построить отношения в зрелом возрасте, пройдя не самые лёгкие испытания. Вы, Алёна, рассказали об этом впервые, написав историю для конкурса «Жить со знаком +». Почему вы решились? Алёна: Меня вдохновил Виталик, он всегда открыто говорил о своём статусе, не боялся, не стеснялся. Я же боялась всегда, и в большей степени из-за младшего сына, чтобы у него не было проблем в школе. А в прошлом году я была в палаточном лагере и помню, как слушала Свету Лебедеву, которая говорила о своём статусе, и мне тоже захотелось об этом рассказать. Тем более, что у нас в селе тогда появились новые случаи, и мне так хотелось рассказать людям, что это не страшно и через это можно пройти. Я ведь на себе испытала, каково это – узнать о своём статусе и принять его. Когда я о нём узнала в 2010 году, думала, что всё кончено, просто потому что тогда не было информации, я думала, что дети останутся без матери, а ведь у меня их трое. Виталий: Я столько пережил в этой жизни, что меня уже ничто не страшит. Хотя свой статус я скрывал поначалу, как и все. Я узнал о статусе в больнице, когда попал туда в критическом состоянии в 2012 году после десяти лет работы в России. Помню, как меня, ещё живого, почти похоронили. Но я выжил, нашёл в себе силы. Сейчас я работаю в примэрии, все сотрудники знают о моём статусе, и никогда никакой дискриминации в мой адрес не было. Я всегда говорил Алёне: «Что тут скрывать?». Только тяжесть на душе, никакого толка. Это нормально, есть болезни и похуже. Зимой был ровно год, как вы, Виталий, сделали Алёне предложение. Можете вспомнить, как это произошло? Виталий: Это было на группе, мы с Алёной вместе её посещали. Вообще я заметил Алёну когда она была ещё замужем, но я даже не мог представить, что мы будем вместе. Мы сначала просто общались как друзья, потом постепенно начали переписываться в социальных сетях, Алёна тогда рассказала, что с мужем не живёт. А я ещё в самом начале знакомства понял, что она мой идеал, что именно с такой женщиной я хочу строить отношения. Алёна: Виталик приглашал меня погулять в парк, на свидания, всё было очень красиво. Виталий: И вот однажды, когда я решился, я прямо во время группы сделал Алёне предложение. Она, конечно, не устояла, были и слёзы, и эмоции, и кольцо. Алёна: Мы решили начать с чистого листа и сошлись. Каково это, в зрелом возрасте начать жизнь с нуля с другим человеком? Виталий: Если я начинаю отношения с женщиной, я предан ей до конца, что бы ни случилось. Я многое пережил в жизни, всегда трудился ради семьи и детей, но в ответ получил предательство. У меня и руки опускались, и жить не хотелось. Алёна была светом в конце туннеля. Когда я узнал её поближе, то решил плюнуть на прошлое, я был уверен, что у нас всё получится. Мы даже не ругаемся, если честно. Бывают какие-то недопонимания из-за бытовых пустяков, но серьёзно ещё ни разу не ссорились. Алёна: Мы просто понимаем, что это вредно для здоровья, поэтому все конфликты стараемся сводить к минимуму. Вы уже расписались официально? Виталий: Нет, пока нет. У Алёны проблемы с документами из-за бывшего мужа. Он умер, но родственники никак не пришлют копию свидетельства о смерти. Как только мы решим этот вопрос, сразу же пойдём в загс. Для нас главное, что мы вместе, любим друг друга, но, конечно же, хочется оформить всё официально. Тот факт, что вы оба живёте с ВИЧ, как-то помогает, сближает вас? Виталий: Конечно, сближает, потому что мы оба знаем, что это, не надо ничего объяснять. Мы оба добросовестно пьём АРВ-терапию, иногда даже напоминаем друг другу, когда заработаемся. Я, например, с 2014 года принимаю АРВ и ни разу не пропускал, правда, саму терапию пришлось поменять, но сейчас всё в норме. Алёна: Нас это сближает, безусловно. Мы стараемся уделять больше внимания здоровью, не пропускаем терапию, стараемся друг друга подменять по хозяйству, когда надо съездить к врачу. Мы оба понимаем, что надо вкладывать в то, чтобы у нас всё было хорошо. Потому что однажды мы для себя решили, что выбираем жить. ВИЧ-инфекция как-то вас изменила? Алёна: Я с самого начала думала, что это испытание, которое надо пройти, и научиться с этим жить. Мне кажется, что я справилась, не осталась на этапе неприятия или сомнения, я просто поняла, что с ВИЧ можно жить, вокруг столько ярких примеров! Все они вдохновляют и дают силы идти дальше. Нужно просто бережнее относиться к своему здоровью. Мы живём как обычные люди и не зацикливаемся на этом. Не делаем из этого проблему, просто пьём таблетки и живём. Виталий: Изменения есть, но для меня — это изменения в лучшую сторону. Благодаря ВИЧ я стал более пунктуальным, более решительным. Конечно, если пустить всё на самотёк, здоровья не прибавится. Но если соблюдать все правила, пить терапию по часам, следовать советам врачей, тогда всё будет хорошо, даже замечательно. Сейчас, спустя годы, можете рассказать, чем любовь в 18 отличается от любви в 45? Виталий: Мы росли в Советском Союзе, о любви знали только из фильмов и книжек, опыта никакого не было, никто об этом не говорил так открыто, как сейчас. В 18 лет любовь – это эмоции. А сегодня самое главное, чтобы был кто-то рядом, чтобы поддерживал, помогал в трудную минуту, чтобы дышал с тобой в унисон, чтобы дети были рядом. Причём не важно – твои, мои, для нас они общие и самые любимые. Алёна: Тогда, в 18 лет, всё было на эмоциях, впечатлениях, внешность была очень важна. Сейчас отношения строятся на взаимопонимании, уважении. Хотя любовь — она есть всё равно. Мы не скрываем чувств, у нас всё искренне, в тяжёлый момент мы всегда поддержим друг друга. Для меня любовь – это труд, и чтобы её поддерживать на плаву, нужно вкладывать. Это как костер, который не может гореть сам по себе. То же самое и тут — если не поддерживать любовь, она угаснет.

Как ваши дети отнеслись к вашему союзу, у вас их ровно по трое, насколько я помню? Виталий: Всё верно. У меня трое парней, у Алены девочка и два мальчика. Я всегда говорил детям, что я их отец и самый главный друг. Между нами никогда не было секретов, и они всегда были в курсе того, что происходит в моей жизни. Когда мы сошлись с Алёной, они не были против. Наоборот, им очень нравится, что мы вместе, потому что нам обоим хорошо вдвоём и мы, наконец, обрели счастье. Дети знают, что у нас искренние отношения, без обмана. Алёна: Они у меня взрослые уже и знают, что с первым мужем у нас не сложилось, а я всегда мечтала о крепкой семье. Они, конечно, очень волнуются, переживают, дают советы, я прислушиваюсь, потому что уверена — они мне желают только добра. Кроме детей у меня уже и внуки есть, четверо. У нас большая семья. А как вы проводите время друг с другом? Алёна: Стараемся гулять вдвоём, в гости любим ходить, всегда вместе едим — я жду Виталика на обед, у нас это традиция. Виталий: В селе вообще выходных не бывает, поэтому мы постоянно чем-то заняты. Но на праздники стараемся куда-то выбраться, хоть на прогулку. Что бы вы сказали тем парам, которые как и вы хотят строить отношения в зрелом возрасте, но боятся? Виталий: Никогда не поздно поверить в свои силы и искать свой идеал. С возрастом ничего не меняется, наоборот, когда за плечами такой опыт, уже намного легче в каких-то ситуациях. Ты уже закалён как сталь и можешь многое пережить не с такими потерями, как раньше. Алёна: Я бы посоветовала не опускать руки. Даже если была несчастная любовь, неудачный брак, не надо разочаровываться, надо пережить это и идти дальше. Потому что в одиночестве тяжело справляться с проблемой, тем более в нашем возрасте. Вдвоём намного легче. Какие у вас планы на год, медовый месяц будет? Алёна: Мы недавно переехали в общий дом, поэтому очень хочется сделать ремонт, чтобы было уютно. Ещё очень хочется расписаться, мы стараемся ускорить процесс. Мечтаю поехать на море, я его никогда не видела. Виталий: Мы начинаем жизнь с чистого листа, поэтому сейчас главное — дом, быт. Ну а намёк на море я понял (улыбается). Теперь будем вместе работать над этим вопросом. Секрет семейного счастья – какой он, по вашему мнению? Алёна: Взаимопонимание, стараться слышать друг друга. Не будет понимания, любовь не поможет. Виталий: Если есть любовь, можно перевернуть мир, я в этом уверен. А когда вы последний раз говорили друг другу «люблю»? Виталий: Каждый день. Алёна: По сто раз в день говорим. И смс-ками, и по телефону, и просто так. Стараемся как можно чаще говорить о любви друг другу. Текст: Елена Держанская Фото: Константин Димитренко Источник: positivepeople.md

Запись Жизнь с чистого листа: история любви ВИЧ+ пары впервые появилась Locals.

Людмила Тодерица: «Мне никогда не было страшно»

anuka — Fri, 18 Nov 2016 11:15:34 +0000

Елена Держанская продолжает серию интервью с ВИЧ-положительными гражданами Молдовы.

Каково это – восемь лет жить с мужем-тираном, растить сына с неизлечимым диагнозом, побороть наркотическую зависимость и не впасть в отчаяние от собственного положительного ВИЧ-статуса? Обо всем это рассказала Людмила Тодерица, одна из участников проекта «Позитивная девиация», волонтер организации «Mamele pentru Viata». Снимаю шляпу. Люда, почему вы решились открыть свой ВИЧ-статус? Помню, когда полгода назад я предлагала вам сделать это, вы вопросили время подумать. Я поняла, что чем больше думаешь о последствиях, тем больше находишь причин этого не делать. Должно же это было когда-нибудь произойти? (улыбается). Если это что-то изменит, поможет кому-то, поменяет отношение к людям, живущим с ВИЧ, то почему бы и нет?

Родные знают об этом вашем решении? Нет, если бы я им сказала, у меня была бы голова квадратная от расспросов. Когда дело сделано, нет смысла спрашивать. Вы настолько независимы от чьего-то мнения? Я очень зависима от мнения близких людей, просто в некоторых моментах, я понимаю, что лучше никому ничего не говорить и просто сделать. Я довольно быстро поддаюсь давлению и могу дать заднюю. Все, я сделала, а дальше ругайте, кричите, хоть поджигайте – ваши проблемы. Вы научились реагировать на негативную реакцию, из-за вашего ВИЧ-статуса? Ведь вы 17 лет с ВИЧ живете, наверняка были непростые моменты? Меня как-то миновал этот кошмар в его классическом понимании. Когда я узнала о своем ВИЧ-статусе, я потребляла наркотики. Анализ сдавала принудительно, меня тогда милиция привезла в наркологию, быстро взяли анализ, тут же поставили на учет. В компании, с кем я кололась, уже были случаи заражения, поэтому для меня эта новость не была шоковой. Плюс постоянно затуманенная голова. Мне тогда просто сказали: «Ну, месяца два поживешь и к создателю». Никаких вариантов у меня не было. Я и колоться не переставала, а смысл?

Сколько вам было лет? В 17 лет я начала потреблять наркотики, о статусе узнала в 19, это был 1999 год. Близким тогда сказала так: «Мне осталось 2 месяца жить, у меня ВИЧ». Но прошел год, все хорошо, второй – все хорошо, на третий год меня отправили лечиться от наркотиков. Это не помогло и только через два года я сама вылезла из всего этого. Примерно в 2002-2003 году в Молдову поступила АРВ-терапия, только-только открылось инфекционное отделение в больнице, мне тогда присвоили 56 код (сейчас их за 4000), но лечение я начала только в 2007. До этого не было показаний. Что вы делали все это время? Я окончила 11 классов, потом пошла учиться на бармена, на медсестру, на повара – мне хотелось попробовать себя во всем. Но получилось так, что из-за ВИЧ-статуса, я не могла устроиться на работу. И я просто сидела и не знала, что же мне делать и зачем я училась, если не могу работать по специальности? Какое-то время я нянчилась с племянницей, а потом знакомый предложил работу – шить кожаную обувь. Мне очень нравилось этим заниматься, я работала целыми днями и освоила процесс от и до. Расскажите про терапию, как вы ее восприняли? Я всегда верю врачам. И если они говорят что надо, то я делаю. Когда мне назначили АРВ, у меня был иммунитет 80 клеток, я просто вставала и падала, перед глазами чернота. Это было страшно, потому я, бывало, ехала в маршрутке, а встать и выйти у меня сил не хватало. Когда стало совсем плохо, я пришла в больницу и мне назначили АРВ. Побочки были? Мне сказали так – выпила и забыла. И я так и сделала, ни на одной терапии у меня не было побочных эффектов. Через месяц лечения нагрузка стала нулевой. Вы когда-нибудь сталкивались с дискриминацией из-за ВИЧ статуса? Помню, как в роддоме меня выперли из палаты, переведя в другую, когда узнали о том, что у меня ВИЧ. Как заходили врачи на осмотр в нескольких парах перчаток, как космонавты. В принципе по большей части я сталкивалась с дискриминацией именно в больницах и поликлиниках. Может потому что я бываю там чаще всего, не знаю. Недавно я переехала и записалась к новому семенному врачу, и предыдущий врач мне сказала на прощанье: «Ну и славно, мне такие пациенты не нужны». Я думаю что все люди, у которых есть проблемы со здоровьем, – они нужны только фармацевтам. Чтобы вытащить денежку. А в поликлиниках отношение чаще всего очень нехорошее.

ВИЧ вас как-то поменял? Я нормально отношусь к таким же, как и я. И не знаю как бы относилась, если бы у меня самой не было ВИЧ. Меня очень возмущает, почему к ВИЧ относятся так предвзято? Сегодня ВИЧ стал частью меня. Я просто понимаю, что мне нужно постоянно принимать терапию. И я делаю то, что от меня зависит: веду здоровый образ жизни, посещаю врачей. И конечно при любом удобном моменте, особенно когда слышу про «погулять» или наркотики, всегда говорю: «Возьмите с собой презерватив». Это мой самый частый совет. Потому что жизнь может из-за одной случайности разделиться на «до» и «после». Моя жизнь поменялась из-за 35 бануц, столько стоил одноразовый шприц. Был бы он у меня тогда, я бы не заразилась. Люда, я знаю, что ваш бывший муж, отец Дани, – поднимал на вас руку. Это правда? Да, он потребитель алкоголя и мой первый муж. В 2006 мы поженились. Все было как положено: белое платье, гости, веселье, все как надо. А потом он стал все чаще и чаще оскорблять меня, не контролировал эмоции, поднимал руку. Вы не замечали за ним этого до свадьбы? Замечала. Но у меня на тот момент создался комплекс, что я больше никому, кроме него не нужна. Поэтому размышляла так: ну не убил, не покалечил, значит терпи. Вы зависели от него? Я жила в его квартире, но обеспечивала себя сама. Не было сомнений, когда ставили подпись в загсе? Нет, мы встречались до этого три года. Мне просто всю жизнь попадались, если можно так выразиться, уроды, которые если не оскорбляли, то поднимали руку. И в какой-то момент я просто начала думать, что это нормально. И скорее всего это я постоянно что-то такое делаю, провоцируя агрессию. Мне тогда думалось, что причина во мне. Вы помните, когда он первый поднял на вас руку? Конечно, я помню каждую секунду нашей жизни. Мы тогда встречались, в один из вечеров он приехал ко мне и попросил, чтобы я переезжала к нему, сказал, что все приготовил, что мне понравится. Мы приехали, он выпил и начал меня душить, потом бить, оскорблял. Хорошо, вот он это делал, а на утро что было? Извинялся, просил прощения, стоял на коленях. Но через полчаса опять менялся. Он был очень вспыльчивым. Я перепробовала все – от ответной реакции, до полнейшего игнорирования, извинялась, умоляла успокоится, но реакция была всегда одна и та же – он бесился, если ему что-то не нравилось и начинались скандалы. Родные как реагировали? Родственники не знали об этом. А синяков не было? Нет, он меня либо душил, либо по ребрам бил, руки скручивал. Я рассказала родителям через 8 лет, когда в один из дней просто собрала вещи и ушла. Сколько было Дане? Два года. Была пятница, я всегда по пятницам уезжала к родителям на выходные. Я вызвала такси, и тут он пришел выпивший и начал: «Опять на блядки и гулянки?!». В меня полетели вещи, посуда, все что попадалось под руку. Даня плакал, потому что муж жутко кричал, с пеной изо рта. Я тогда подумала, что если отвечу ему, он меня точно покалечит. Проглотила, сказала: «Поговорим потом» и вышла. А когда села в машину, то поняла, что больше не вернусь. На тот момент я уже была официально разведена с ним, но продолжала жить. Даник во всей этой истории – плод любви? Вы хотели этого ребенка? Да, конечно. Просто каждый из нас хотел своего. Для меня не было трагедией то, что Даня родился особенным. Я его приняла и люблю таким, какой он есть. Муж тоже был рад рождению, но он вообще не помогал. Я готовила с Даней на руках, ходила в магазин, гулять, лежала с ним в больницах. А у мужа вечно болела спина, он всегда был уставшим.

На что вы жили? Мама привозила каждую неделю продукты. На это мы и жили. Плюс пенсия Дани по инвалидности. Муж все свои деньги пропивал, мог еще и Данины деньги забрать. Для меня всегда главное чтобы Даня был накормлен, я могла и перебиться. А вот эти полтора года с рождения, вы переживали из-за того, что Даня мог родиться ВИЧ-положительным? Я давала ему профилактический сироп, не кормила грудью, первый месяц он был в реанимации и поэтому за ним следили врачи. Я была уверена, что он родится ВИЧ-отрицательным. И он родился здоровым. Странный вопрос, но задам его: если бы он родился здоровым физически, но с ВИЧ, вам было бы легче? Физически чуть легче, может я могла бы ему больше дать, ведь я могла бы работать. Но осознавать всю жизнь вину за то, что ты его заразила – это ужасно. Какой прогноз у Дани сейчас? При микроцефалии до трех лет должны были быть изменения в лучшую сторону, их не было. Сегодня он лежачий. Ни один врач не дает никакого прогноза, все говорят: «Как поведет себя мозг». При рождении отмерли некоторые участки мозга от асфиксии, плюс гипоксия. Да, есть какой-то прогресс, но этого очень мало и он почти незаметен. Вы каким видите его будущее? Я не планирую так далеко. Я видела много людей которые себе что-то рисовали, планировали. Я 9 лет жила в состоянии, когда не знала – покалечат меня, или убьют. Человек может надеяться, строить планы, но быть уверенным в чем-то – это самообман. Ты можешь оставить после себя какое-то продолжение – это можно назвать уверенностью в завтрашнем дне. Когда ты находишься в критической ситуации, ты просто понимаешь, что вот этот кусочек жизни, который тебе отведен, – ты можешь его либо прожить нормально, либо попытаться ускориться, но это невозможно. Нужно просто делать что-то, чтобы о тебе запомнили хорошее. Вы не корите себя за то, что вышли замуж за неправильного человека, за то, что не ушли вовремя? Нет. Возможно то, что я сейчас скажу неправильно, но для меня это стало уроком. Мне это привило железобетонное терпение. Те, кто прошли это – поймут меня. Вас это не сломало как женщину? Сломало. Я долго не верила в то, что со мной можно как-то по-другому обращаться. Уже когда я ушла от него, все равно думала, что либо у меня не будет никого, либо будет такой же. Я все никак не могу понять, каково это когда тебя бьет собственный муж… Мне никогда не было страшно. Да и меня не били до сотрясения мозга. Он мог меня завалить, перекрутить, придавить дверью, ударить по лицу или заехать по ребрам. До того как родился Даня, мне всегда было его жалко, моего мужа. Он все время говорил, что умрет без меня, сделает с собой что-то. Но ведь это шантаж? Да, но мне было его жалко. А себя не было? Нет. Почему? На тот момент мне вбили в голову, что я сама провоцирую такие эмоции. А во время беременности? Я спала то на полу, то на диване. Как-то пережила. Люда, сейчас ведь очень много женщин, которые пережили или переживают то же, что и вы. Чтобы вы сказали такой женщине? Не терпеть. Нет в этом смысла. Это будет повторяться снова и снова. Такие люди не меняются. Если он один раз ударил или унизил, он будет делать это снова и снова. Единичные случаи, когда мужчина один раз ударяет и потом никогда больше так не делает. В большинстве случаев рано или поздно либо он покалечит, либо вы уйдете от него. Такие отношения – это замкнутый круг. Чем раньше ты уходишь, тем легче. А когда долго терпишь, то начинаешь воспринимать это как нечто нормальное для тебя. Не знаю стоит ли наказывать таких людей. Я бы просто не общалась, не замечала их. Такие люди ломают психику, провоцируют чувство жалости к себе. Таким людям нельзя верить.

Опишите ваши нынешние отношения? Непохожие на то, что было прежде (впервые на все интервью Люда улыбается). Ты понимаешь, что можно ждать прихода человека и не бояться, не дрожать, не покрываться мурашками от страха, что сейчас он зайдет и опять начнется то же самое. Я тогда молилась – только бы он не пришел, только бы задержался на всю ночь. Сейчас я жду, я верю, я знаю, что он не обидит. Любовь есть? Да, конечно. А планы? Не хочу никаких планов. Как должно быть, так и будет. Сегодня я стараюсь ничего не испортить и наслаждаться тем, что есть. Я знаю одно – больше терпеть я не буду. Даже если повториться то же самое, я уйду сразу же. Данное интервью подготовлено в рамках проекта «Прототип инновационного подхода позитивной девиации женщин и мужчин, живущих с ВИЧ в Молдове». Цель проекта — снижение уровня стигмы и дискриминации по отношению к людям, живущим с ВИЧ путем внедрения прототипа позитивной девиации для увеличения числа ЛЖВ, живущих успешно и с открытым лицом, не скрывая свой статус. Данный проект финансирует организация UN Women, реализует проект общественная ассоциация «Позитивная Инициатива». Автор: Елена Держанская

Запись Людмила Тодерица: «Мне никогда не было страшно» впервые появилась Locals.

Александр Белоглазов: «ВИЧ – это не конец света»

anuka — Sat, 22 Oct 2016 20:27:41 +0000

Елена Держанская знакомит нас с очередным героем проекта «Позитивная девиация» — Александр Белоглазов, социальный работник общественной ассоциации «Второе дыхание» города Бельцы о том, есть ли жизнь после определения ВИЧ позитивного статуса. Об открытии ВИЧ-статуса До сих пор я никогда не афишировал свой статус. У меня всегда был страх: как воспримут меня друзья, знакомые, как родственникам рассказать. Открыть его я согласился тогда, когда мне предложили принять участие в проекте «Позитивная девиация». Я думал около недели, надо ли мне это? Потом все-таки согласился. Сегодня из близких о моем статусе знает только мама. О диагнозе Я узнал о том, что ВИЧ-положительный в 2011 году. Это было прямо перед тем, как уехать на реабилитацию в терапевтическое сообщество «Viata Noua». Нужно было сдать несколько плановых анализов и один из них подтвердил, что у меня ВИЧ. Позже врач сказал мне, что оказывается, первый раз у меня нашли ВИЧ в 1998 году. Я сначала очень удивился, а потом начал вспоминать, что нас тогда закрывали в КПЗ на 15-20 суток и принудительно брали анализ крови, даже не говоря зачем. Я тогда тоже сдал и забыл. А оказалось, что тогда у меня выявили статус, но мне почему-то не сказали, результаты все это время хранились в санэпидемстанции. Я не спрашивал их, почему они мне ничего не сказали. Тогда в 2011 я хотел одного – поехать на реабилитацию и избавиться от зависимости.

У меня даже шока особого не было, я все время же вращался в кругу с теми, у кого уже был ВИЧ. Мы все кололись общей иглой, «ширкой», поэтому статус я предвидел. Когда потреблял, на все это не обращал внимания, потому что когда ты находишься в системе – тебе все по барабану. Будет и будет. О лечении Лечение я начал сразу же после окончания реабилитации, в 2012 году. Первое время не хотелось, если честно, надо же было таблетки каждый день пить, забывать нельзя. Но сегодня я пью 1 таблетку, это как-то успокаивает. Пьешь перед сном и не напрягаешься. О переменах После того, как я узнал что у меня ВИЧ, я стал более дисциплинированным, ответственным. Я уже понимаю, как важно следить за здоровьем, сдавать вовремя анализы, принимать таблетки. Я стал интересоваться этой болезнью, больше читать. Благодаря АРВ-лечению у меня самоизлечился гепатит В, с которым я жил с рождения. Во время потребления в заразился гепатитом С и со временем задумался о лечении. Сейчас прохожу его, недавно сдал анализ – вируса он не показал, чему я очень рад.

Недавно в интернете была новость про то, как человека почти вылечили от ВИЧ, я тогда подумал, как было бы круто принять участие в этом эксперименте. Если бы так случилось и я еще бы и ВИЧ вылечил, то наверное стал бы себя чувствовать немного спокойнее. Уже не надо было бы принимать таблетки, не надо постоянно ходить к врачам. Что еще? Просто бы жил бы, по сути, так же, просто без таблеток и врачей. О наркотиках Я потреблял наркотики почти 20 лет. До реабилитации я перепробовал все: в монастыри ходил, в дурках лежал, капался в больницах, метадон пил. Помогли мне только в терапевтическом сообществе «Viata Noua». Я тогда сильно устал от потребления. Уже ни удовольствия, ни кайфа оно мне не приносило. Одна забота – встал, найди, уколись и опять. Первые пару недель реабилитации было сложно. Другой режим, надо было соблюдать разные ответственности, послушание, подчинение – иногда приходилось переступать через себя. Но вот с тех пор уже 5 лет я в трезвости. Там, где мне помогли, люди такие же как и мы, бывшие наркоманы, которые живут в трезвости и помогают добиться этого другим. О том, как все начиналось Я сам напросился. Мне было просто интересно и очень хотелось попробовать – что это за наркотик такой, от которого все так странно себя ведут. Мы тогда с друзьями собирались в подвале моего дома – там стоял диван, магнитофон, мы играли в настольный теннис, в карты, короче романтика. Сначала мы покуривали травку, потом начали выпивать. Потом пошли наркотики. Мама долго не догадывалась, а я все время оправдывался «Ну выпили», «Не спал, устал». Она же сама толком не знала что такое наркотики. Потихоньку она начала догадываться. Когда узнала, я уже плотно сидел в системе. О желании завязать Нужно так наесться этой наркоты, чтобы она поперек горла стояла. Пока мне нравилось, пока мне наркотики приносили кайф и я себя чувствовал нормально — кто бы что мне не говорил, кто бы что не показывал, – все это было до фени. Когда понимаешь, что здоровье уже не то, что каждый год сидишь в тюрьме, когда с родственниками одни скандалы – вот тогда понимаешь, что пора бы завязать. Когда я начинал бросать, для меня наркотики были как еда – надо поесть, чтобы встать и пойти. О принятии статуса Мне нужно было время на то, чтобы понять, как рассказать все маме, понять, как буду жить дальше. Это же болезнь неизлечимая. Потом просто успокоился. Посмотрел на тех, кто живет с таким же статусом и понял: раз они живут, то я выживу. Конечно, это неприятно, неудобно, но что теперь поделать? О работе Когда ко мне на консультацию приходят люди, в первую очередь я стараюсь их просто успокоить, сказать что не все потеряно, что ВИЧ — еще не конец жизни. Есть лечение, люди живут, и потом уже привожу в пример себя. Некоторых пугает, как близким рассказать. Но все это постепенно можно решить, главное понимать, что на этом жизнь не заканчивается. Неприятно немного, но можно жить. О «Позитивной девиации» Я вижу отношение людей в медицинских учреждениях к тем, кто живет с ВИЧ, то же отношение обычных людей – они же о ВИЧ толком ничего не знают. И даже когда с ними начинаешь говорить, у них сразу какой-то страх появляется, отторжение, что эти люди как-то опасные, что сними нельзя работать, что это чума 20 века. Это все стереотип из 80-х годов. Если мы будем об этом говорить открыто и много, люди будут познавать эту информацию правильно. Они усвоят, наконец, что с ВИЧ живут, что есть лечение, что женщины могут рожать здоровых детей, работать, заниматься всем тем, чем занимаются обычные люди. Но конечно надо контролировать свою болезнь и это самое главное. Об ошибках За все в жизни нужно платить. В своей жизни я наделал очень много ошибок, много нехороших, злых вещей. Но на сегодняшний день у нас есть бесплатные лекарства, медицинское обслуживание. Так что я еще легко отделался. Если бы я жил немного раньше, например в 80-е годы, вот тогда бы мне было не так весело как сейчас.

О переменах Сегодня я на работе, которая приносит мне удовольствие, у меня наладились отношения с родителями, знакомыми, друзьями, я вылечил один гепатит, долечиваю второй, у меня поменялся круг общения, другие ценности, появились реальные мечты. Я мечтаю семью завести, жениться, стать семейным. Мне кажется, что я вроде бы созрел для этого. О трезвости Когда мозги трезвые, начинаешь думать – а для чего я вообще живу на этом свете? Раньше я жил для себя, а сейчас хочется для кого-то. О любви Я думал над этим. Мне кажется, что любовь – это когда ты готов отдать за человека жизнь. Если ты к этому не готов, значит, ты не любишь по-настоящему. Так я думаю. Пока что я такой любви не встречал, но очень надеюсь, что она ещё впереди. Текст, фото: Елена Держанская Проект: positivepeople.md

Запись Александр Белоглазов: «ВИЧ – это не конец света» впервые появилась Locals.

13 лет с ВИЧ

anuka — Sat, 15 Oct 2016 19:39:16 +0000

Елена Держанская поговорила с волонтёром социального центра «Viața cu Speranță» Олегом Тюриным, который больше 13 лет живет с ВИЧ.

Олег, месяц назад я брала интервью у Тани Мещеряковой, и по ее словам вы уже должны были пожениться, буквально на днях. Все случилось? Пока нет, у нас волокита с документами, поэтому роспись перенесли на конец октября. Для тебя важно, чтобы отношения были официальными? Однажды я уже был женат официально. Наш с Таней брак для меня будет вторым. Если честно, для меня штамп в паспорте не шибко важен, лишь бы был любимый человек рядом. А больше ничего не надо.

А зачем тогда женитесь? Это больше желание Татьяны. Ну а для меня ее желание закон. Извини, конечно, за такой вопрос, но почему распался твой первый брак? Причин было много. Мы поженились в России, я там 13 лет прожил, у нас все было вроде бы хорошо. А потом, прямо перед тем как получить российское гражданство я узнал, что у меня ВИЧ. Мне же поэтому его, гражданство, и не дали – из-за ВИЧ-инфекции. Я им даже деньги предлагал, взятку. Но не помогло. Но ведь это дискриминация, я имею ввиду отказ в выдаче гражданства? Тогда никто об этом не думал, это был 2003 год. Для меня диагноз не был новостью, у меня два года был период окна и все эти два года я регулярно тестировался. Тогда сразу у 15 человек из моей компании выявили ВИЧ. Из них сейчас осталось в живых трое. Мы вместе кололись, тогда было много мака, растворителя, но мало аптек, шприцов и никаких программ снижения вреда. Так я и заразился, через общую иглу. Сколько лет ты был в системе? Около пяти раз я туда залезал. Я перепробовал все: скоростные наркотики, опиаты, героин, амфетамины, винт. Сегодня я полтора года не употребляю. Но временами мне как-то страшновато.

Почему? Много знакомых ребят умирают от остеомиелита (воспаление челюсти – прим.ред.). И у меня периодически пуля в голове: «А вдруг и у меня начнется, что тогда?». Мне еще зуб недавно удалили и он у меня не заживал две недели. А тут как раз трое парней — один за другим — умерли от остеомиелита. А сколько еще таких претендентов… полно! Знаю минимум 10 человек, которых вот-вот настигнет та же участь. Девчонку, вот, знакомую завтра хороним, тоже умерла от остеомиелита. Неприятный момент. Что ты чувствуешь, когда ребята умирают? Я после похорон отца воспринимаю все это нормально, привык. У вас с отцом были близкие отношения? Он для меня авторитет, он меня вытаскивал отовсюду, и человеком тут был не последним – работал главным энергетиком города. Нас двое детей в семье – сестра и я. Папа ушел из семьи, когда я маленький был. Но когда надо было – он всегда приходил на помощь. Он болел 12 лет, при том что всю жизнь не пил, не курил. Какие его слова тебе особенно запомнились? Будь мужчиной и всегда отвечай за свои слова и поступки. Я это помню по сей день. Сколько я кололся, сколько был «в торбе», я никогда не связывался с полицией, никогда никого не предавал, не сдавал. Все свои проблемы старался решать сам. Только иногда приходилось просить отца, чтобы помог пережить ломку. Поскольку в лечебницу он стыдился меня отвозить, он просто закрывал меня дома, привязывал к батарее, стелил матрас, ставил ведро и все, разбирайся сам. Это помогало? Меня хватало на полгода. Потом я снова срывался. А что помогло остаться в трезвости последний раз? Я приехал из Москвы, лег в больницу «перекумариться», был 2012 год. Потом я познакомился с Таней и потихоньку стал употреблять меньше и меньше, начал посещать группы взаимопомощи, много волонтерить в социальном центре для людей, живущих с ВИЧ. Но больше всего на меня повлияла Таня.

Не жалеешь об этих годах? Нисколько, это хороший жизненный опыт. Потому что если бы не тот опыт, не было бы того, что у меня есть сейчас. Да я бы и не ценил это так, как ценю. Мне этот опыт очень помогает, когда я общаюсь с молодыми пацанами. Я же их каждый день вижу, как они спайсы эти курят. Бывает, подхожу и прямо спрашиваю: «Зачем вам это надо? Вы посмотрите на барыгу, который вам это продает, он же сам никакой. Вы такими же хотите стать?». На что они мне: «Да не, мы пару раз и все». Я-то знаю, что такое эти «пару раз», это не пару раз. Потому что если ты попробовал и пришел во 2-3 раз за дозой, считай что тебе понравилось. Ему, парню этому кажется, что у него все в розовом свете когда он «вмажется». Сразу все становятся такими умными, разговорчивыми. Но это обманчиво. Что тебе давали наркотики? Даже не знаю. Кайф, наверное кайф. Его и хотелось. Потом уже употреблял из-за того, что «харило». Наркотик же по сути приносит удовольствие только первое время. Потом уже ты его потребляешь просто для того, чтобы чувствовать себя нормально. Бывалые наркоманы так и называют его «лекарство». Потому что без наркотика ты себя ощущаешь больным.

Смотри, сейчас общественность разделилась на два больших лагеря – одни говорят, что наркотики и самих потребителей надо изолировать, другие выступают за программу снижения вреда. Ты, пройдя через все это, к какому лагерю себя относишь? Закрывать потребителей точно нельзя. Это же больные люди, я был точно таким же когда-то. Это и не поможет, все равно кто-то один из них вырвется и найдет способ добыть наркотик. Сами наркотики тоже истребить невозможно. Проблема в самом человеке. Ну дадут мне стерильный шприц, а что мне с ним делать, если у меня нет денег купить дозу? Приходится идти воровать. Ни то, ни другое не работает. А что работает? Только личный жизненный опыт, ничего другого. Никакие листовки, лекции, фотографии – это все не помогает, я проверял ни раз. Нужно передавать свой опыт, рассказывать и показывать на себе – к чему это привело. И опять же СМИ и социальные сети – они оказывают огромное влияние на подростков. Только личные, позитивные истории тех, кто все это преодолел, они реально работают. Ты согласен с тем, что бывших наркоманов не бывает? Конечно, я про себя не могу сказать на сто процентов, что никогда не сорвусь. Риск есть у всех и у меня в том числе. Это страшно, но я уверен что мне просто не дадут. У меня сильная поддержка от Татьяны. Мы уже полтора года вместе и с ней я вообще забыл про наркотики. Мне дороже спокойствие ее и моих родных, чем кайф. Уже не секрет, что вы оба ВИЧ-положительные. Вам это помогает в отношениях? Нам очень легко друг с другом. Представь, предыдущая девушка, когда я ей рассказал, что у меня ВИЧ, на второй день побежала анализы сдавать, хотя мы всегда предохранялись. Таня все это понимает, ей не надо ничего объяснять. Мы друг друга дополняем и это хорошо. Ты, кстати, расстроился, когда узнал что у тебя ВИЧ? Если четно я больше расстроился из-за того, что мне из-за ВИЧ-статуса не дали российское гражданство. А так мне вирус вообще не мешает. Я даже когда терапию начал пить у меня вообще побочных эффектов не было – выпил и пошел, ничего страшного. Жить-то охота. У меня все только начинается, как это – все будет, а меня не будет? Я, может, детей своих хочу. Здесь, конечно все не только от меня зависит, но я готов к таким кардинальным переменам.

Сколько тебе было, когда вы с Таней познакомились и начали жить вместе? 32. Когда мы с ней сошлись, я как будто открыл глаза. До Татьяны мне в жизни вспоминается только плохое, как будто все в тумане. С Таней я по-другому смотрю на жизнь. Раз мы заговорили о хорошем. Ответь, пожалуйста, зачем тебе проект «Позитивная девиация» и насколько ты веришь, что он что-то изменит? Конечно изменит. Проект нужен, чтобы людям помогать, чтобы общество поняло, что мы, ВИЧ-позитивные, живем точно так же со всеми остальными. Я убежден, что в каждом городе Молдовы есть такие же, как мы. Просто ни у кого на лбу это не написано. Мы обыкновенные, такие же и мы хотим жить без страха, без опасения. Тем же людям с сахарным диабетом, наверное, хуже – им надо инсулин колоть несколько раз в день, а мне один раз перед сном таблетку выпить. Чтобы все это донести и нужен был проект «Позитивная девиация». Он помог нам объединиться и вместе идти к общей цели. Авторы метода «Позитивной девиации» считают, что надо всегда мыслить позитивно и во всем искать хорошее. Ты согласен с такой философией? А иначе смысл вообще жить? Да, есть люди которые загоняют сами себя в какие-то рамки. И с ними надо говорить, убеждать, объяснять, что терапия – это наша жизнь, что ВИЧ — не конец света, что с таким диагнозом можно родить здоровых детей и вести нормальную семейную жизнь. И отношение к себе у таких людей будет потихоньку меняться. Не сразу, но по чуть-чуть дело сдвинется с мертвой точки. Ты сам когда-нибудь сталкивался с дискриминацией? Нет, наверное, потому что я себя не даю в обиду. Хотя помню однажды пришла к нам домой одна дамочка из соц.службы, а мама тогда не знала о моем диагнозе. И вот она на весь подъезд моей маме говорит: «Он должен прийти к нам, потому что у него СПИД». Мама тогда конечно сильно переживала. А как ты ей рассказал в итоге? Подкидывал литературу, ролики включал, и как-то вечером просто сказал: «Мам, у меня не только гепатит, но и ВИЧ». Первой маминой реакцией было: «И что мы будем делать?». Что ты ей ответил? «Мам, лечиться будем. Представь что у меня просто грипп». Отношения у нас с тех пор не поменялись. Мама меня поддерживает и я рад этому. Меня вообще ВИЧ не пугает, я больше всего боюсь туберкулеза и гепатита, потому, что он ласковый убийца. Еще тюрьмы боюсь. А еще чего боишься? Ну, может смерти. Хотя так прямо я об этом никогда не говорю, но боюсь, конечно. Все боятся, и мне не стыдно в этом признаваться. Скажи, а с врачебной дискриминацией сталкивался? Нет, а как они могут меня дискриминировать? Они же давали клятву Гиппократу. Врач в принципе не может меня не принять из-за ВИЧ-статуса, я же в суд потом подам. Я имею право на качественное медицинское обслуживание, я такой же человек, как и он, просто он в белом халате, а я когда-то попал в рискованную ситуацию. И нас же много таких, по всей-то стране, говорят, что около 18 тысяч человек. Слушай, а если все эти 18 тысяч откроют лица, думаешь легче станет? Конечно станет! Ситуация уже поменялась, когда мы раздаем листовки на улице, люди сами подходят и задают вопросы, им интересно узнать об этой болезни. О путях передачи, о том, как защитить себя, своих детей. Нам всем нужно начинать с молодых людей, с подростков. С ними надо говорить, им надо рассказывать о том, что ВИЧ – не приговор, что есть лечение, что можно в любой момент пройти тестирование и не бояться. Они же все парниковые сегодня, тепличные. Они же целый день в интернете сидят, не хотят ни здоровьем заниматься, ни учиться. У них сейчас все есть, это у нас ничего не было в свое время. Кто знал еще 15 лет назад, что у меня дома будет компьютер с выходом в интернет? Как думаешь этот прогресс — он больше позитивный или негативный? Это хорошо, что у молодежи столько возможностей, но они деградируют. Если все сложится и у вас с Таней родится ребенок, как ты будешь его воспитывать? Я не хочу, чтобы он повторил мой опыт, никому такого не пожелаю. Конечно, я хочу чтобы он был красивым, успешным, умным. Чтобы знал, как защитить себя от зависимостей, от ВИЧ-инфекции, чтобы был разборчивым в людях. А как буду воспитывать – не могу сказать, у меня нет опыта. Когда он родится, тогда и посмотрим. Если это будет мальчик, постараюсь передать ему принципы, которым научил меня отец. А он учил меня приспосабливаться к любым условиям. Вот, например, я когда был в «Палаточном лагере» в прошлом году, с собой взял все – вплоть до подушки и одеяла. Таня тогда злилась, а я ее успокаивал: «Вот будет конец света и мы с тобой точно не пропадем» (улыбается). Кстати, а какие три вещи ты бы взял на необитаемый остров? Таню, это в первую очередь. Обязательно антиретровирусную терапию, без нее никуда. И третье — или спички, или воду. Хотя, воду наверное можно будет найти, а насчет огня…так что спички, останавливаемся на них. Текст, фото: Елена Держанская Источник: positivepeople.md

Запись 13 лет с ВИЧ впервые появилась Locals.

Светлана Лебедева: «19 лет я живу с ВИЧ и уже переборола все свои страхи»

anuka — Mon, 29 Aug 2016 21:22:03 +0000

Иногда ВИЧ – это просто диагноз, с которым нужно подружиться и жить. Светлане Лебедевой, социальному работнику общественной ассоциации «Второе дыхание», города Бельцы, а так же одному из участников проекта «Позитивная девиация», — это удалось.

Света, почему вы решились принять участие в проекте «Позитивная девиация» и открыто заговорить о своем ВИЧ-статусе? Дело-то рискованное, разве нет? Наверное, время пришло. Первые пару лет, после того как я узнала о том, что у меня ВИЧ, я бы не смогла этого сделать. Но так как я живу со статусом уже 19 лет, я переборола все свои страхи. Последний барьер я преодолела недавно, когда рассказала о статусе своим детям, вся остальная семья знала об этом с самого начала. Дети меня приняли, поняли и все мои страхи ушли. То есть вас держали только они? Конечно, мне пришлось пройти через множество неприятных моментов именно из-за моего статуса. Сегодня появилось желание что-то изменить, потому что за 19 лет я столько насмотрелась и сама побывала в таких ситуациях…У меня, например, детей в школу не брали, и в садик, я очень часто сталкивалась с врачебной дискриминацией. Пройдя через все это, мне хочется поменять отношение к людям, живущим с ВИЧ и вообще отношение к болезни. Сколько у вас детей? У меня двойняшки – сын и дочь. Они родились здоровыми? Да. Это самое главное. Это действительно самое главное, учитывая то, что когда я их рожала, не было ни терапии, ни профилактики. Это было в 1999 году. Вы тогда уже знали о своем статусе? Да. Я знала о нем с 1997 года. До сих пор помню, как каждые три месяца водила детей к врачу, чтобы сдавать кровь из вены – и так до трех лет, такие были тогда правила. Для меня это было очень болезненно. Как вы объясняли детям, зачем это нужно? Они не задавали вопросов – надо, значит надо. Когда сдали последний анализ, выдохнули? В принципе да, для меня здоровье детей всегда было на первом месте. Находясь в роддоме, я была в непонятном состоянии: одни врачи говорили тогда, что нельзя кормить грудью, другие уверяли что можно. Пока они спорили, я паниковала: «У меня что, дети голодные будут?» и первые пять дней все-таки давала грудь. Вы упомянули, что в свое время детей не брали в садик. Как это было, можете рассказать? Первый раз их не взяли в садик по месту жительства. Я тогда находилась на реабилитации под Питером, дети были с моей мамой. Заведующая садиком чуть не плакала, потому что проблема была в родителях, которые узнав о моем статусе, поставили условие – либо она не берет моих детей, либо они перестанут водить своих. Откуда они знали о том, что у вас ВИЧ? Маленький город. После этого мы попытались определить их в другой садик, потом в третий, везде то же самое. В итоге я написала письмо в примэрию. До сих пор храню их официальный ответ: «Было собрано родительское собрание с участием врачей-инфекционистов, на котором было решено, что двойняшки Лебедевы имеют право посещать садик». И после этого у меня все равно были проблемы. В конце концов, детям выделили места в садике для умственно-отсталых, на окраине города. С другой стороны это же хорошо, они же наверное выросли с нормальным отношением к тем, кто не похож на остальных? Да, тут я согласна. Благодаря этому опыту, они до сих пор относятся к людям с ментальными особенностями, как к равным. Даже когда я открывала статус, я была удивлена, насколько спокойно они к этому отнеслись. Вы как-то готовились к тому, чтобы рассказать им? Я им постоянно подсовывала литературу, расспрашивала, пыталась выяснить их отношение к этой болезни. В любом случае они у меня подкованные, они же знают, где я работаю, принимают участие в акциях, приходят ко мне в социальный центр. Конечно после разговора у них были вопросы, и я постаралась ответить на все. Про смерть не спрашивали? Мы как-то и не говорили об этом, они все знают о профилактике, о лечении, знают, что человек с таким заболеванием может жить долго, как все.

Света, вы упомянула про реабилитацию. Сколько времени вы были в зависимости? Около 10 лет. Я хорошо училась в школе, занималась спортом. После школы я не хотела никуда поступать и конечно же у родителей был шок: как это так? Я сознательно завалила поступление в институт в Москве, потому что мечтала учиться в Киеве. В итоге поступила в Бельцкое училище, чтобы не терять времени, поработала пару лет и потом все-таки поступила в Аграрный университет в Кишиневе. Однажды, живя в общежитии, я сильно упала, полгода пролежала в больнице, университет я бросила с легким сердцем. И так получилось, что я попала в систему и поняла, что сама не справляюсь. Мама уже знала, были люди, которые пытались мне помочь. Но я не знаю ни одного человека, который бы сразу понял проблему, взялся за себя и бросил. Я принимала наркотики около 10 лет. И спустя все это время, моя мама поставила мне ультиматум – или я еду на реабилитацию, или я могу считать себя сиротой. Находясь в зависимости, вы успели родить детей, так? За год до беременности у меня было сильное заражение крови, я лежала в больнице и меня буквально вытащили с того света. Я перкумарилась и в этот момент забеременела. Кстати, до последнего я не знала что у меня двойняшки. В городе меня все осуждали, вплоть до нецензурной брани. Почему? Потому что я решила оставить детей. Все же знали о моем статусе и все говорили, что я рожу уродов и дебилов, и обязательно их заражу. Во мне тогда была слепая вера в то, что у меня родятся здоровые дети. Я себе даже на секунду не позволяла усомниться, что они могут быть не здоровыми или могут быть какие-то сложности. Мое решение оставить детей поддержали родные и близкие. Более того, мне всегда везло в жизни встречать хороших людей, которые в меня верили, которые были рядом, помогали. Помню, как находясь в системе, я шла с очередного ломбарда, сдавая с себя какое-то золото, и меня встретил друг, я с ним поделилась проблемой. И он первый, кто меня положил в больницу, неофициально, 2 недели он меня туда возил, чтобы меня капали. Все эти десять лет зависимости были взлеты и падения. Все закончилось уже после реабилитации, когда я сама себе сказала: «Светлана Валерьевна, хватит». Сколько вам было тогда лет? Около 30. Как вы восстанавливались после всего этого? Работала, была мамой. Потом дети начали взрослеть и я поняла, что не могу от них что-то требовать, не показывая собственного примера. Сегодня они знают о моем прошлом абсолютно все. Мне всегда очень хотелось, чтобы они гордились мной. Сегодня, когда они воспринимают меня как подружку – это как бальзам на душу. Это результат изменений не только в них, но и во мне. Чем дети заняты сейчас? Они учатся. Дочка пока не определилась, куда хочет поступать. А сын настроен на следующий год поступать в Иностранный легион Франции. Вы не боитесь их отпускать во взрослую жизнь? Каждая мама всегда переживает. Я считаю, что ребенок должен проходить свой жизненный путь. Они на сегодняшний день получили достойное воспитание и цели у них в жизни есть. У меня нет переживаний по поводу их будущего. У меня не было с ним проблем за все эти 17 лет. Я знаю где они, я знаю с кем они, я даже знаю лично их друзей. Когда в этом году мы праздновали их семнадцатилетние, то я была вместе с ними – танцевала, развлекалась и веселилась. Было здорово. А не боитесь того, что они могут повторить ваш опыт? Не бояться нельзя, такого не бывает. Мне думается, что то воспитание и те знания, которые они получили, — защитят их. Как и тогда, 17 лет назад, я снова уверена в том, что все будет хорошо. Света, что для вас проект «Позитивная девиация» — вызов, возможность, самореализация? Это возможность почувствовать себя на своем месте. Сегодня я занимаюсь именно тем, что мне по душе. Я по характеру такая – мне не все равно на других. Среди моих бенефециариев есть люди, которые когда-то отказывались даже разговаривать со мной. И все равно я до них достучалась. Так и сегодня я пытаюсь достучаться до остальных, чтобы они приняли свой статус, чтобы не скрывали его и чтобы были примерными пациентами – принимал лечение, проходили врачей.

Помните, как вы начали принимать лечение? Конечно, я буквально настояла сама. На тот момент я 15 лет жила с ВИЧ и в какой-то момент у меня начал прыгать иммунитет – то 500, то 350. И так постоянно. В один из дней после очередного медосмотра, я просто попросила дать мне терапию. Тяжело было? Мне нет, я была подготовлена, я знала все о лечении. Уже тогда я знала, что лучше начинать пораньше. В октябре будет пять лет, как я пью АРВ-терапию. Вы когда-нибудь сомневались в своем диагнозе? У меня были сомнения по поводу того, насколько правильно мне поставили диагноз в Молдове. Я же тогда родила здоровых детей и у меня появились серьезные сомнения. Но потом, когда я пересдала анализ в Питере во время реабилитации, они пропали, потому что анализ был положительным. А сталкивались с дискриминацией? До сих пор. И как правило это идет от врачей. Каждый раз, когда я это вижу, это за гранью моего понимания. Как думаете в чем дело? Вот, например, недавно мы брали интервью у министра здравоохранения, и она утверждает, что за последние годы в министерство не поступало жалоб о случаях дискриминации. Случаев много. Проблема в том, что люди не умеют защищать свои права, они не привыкли обращаться в суд. И все это так и остается на кухне. А реальные действия — это единичные случаи. Представьте, что вас взяли и назначали министром здравоохранения. Что бы вы сделали в первую очередь, чтобы остановить эпидемию? Нужен хороший, грамотный план действий. И мне кажется, что на сегодняшний день больше опыта в этой сфере у НПО, они ближе к людям. Хотя конечно каждая наша акция, например, маршрут безопасности, показывает что есть люди, которые хотят что-то узнать и услышать, а есть те, которым все по барабану. Каждый должен сам осознать, что ему нужно сдать тест или пройти обследование. Многие же считают, что если он или она не наркоман или не секс-работница, их это не касается. Это стереотип. Сегодня никто не застрахован. Ну что тебе стоит, пойти раз в год в поликлинику и сдать тест? Для многих людей сдать этот анализ – все равно что прикоснуться к чему-то зачумленному. Но к этому надо относиться как к плановому походу к гинекологу, фтизиатру, зубному. Да, это серьезная болезнь, но если к ней и относится серьезно, она станет обычной хронической болезнью, простой в лечении и диагностике. Открытие статуса, которое мы все чаще и чаще наблюдаем, – это на ваш взгляд хорошая, верная тенденция? Конечно. Этот тот инструмент, который ломает стереотипы. Может быть не сразу нам удастся побороть эту стигму, но делать это нужно постоянно, из года в год. И тогда люди поймут, что мы такие же, как все, что мы точно так же учимся, работаем, рожаем детей. Когда люди, живущие с ВИЧ, умирают, вас это не коробит? Буквально недавно хоронила бенефециара и у меня внутри была такая досада, такая пустота. Он был непреверженным, переболел туберкулезом, стадия СПИДа. Сколько я ходила к нему, объясняла, просила, сама терапию приносила. Но человек просто не хотел бороться за свою жизнь. И таких людей конечно жалко. Вообще, когда умирают люди очень жалко. Но как бороться, если у человека такое отношение к себе? Может надо полюбить себя чуть-чуть? Я всегда говорю своим клиентам — любите себя, потому что ваша жизнь и здоровье – это ваше отношение к самому себе. А что вам помогает любить себя? Дети. Вообще-то у меня всегда была эта любовь, просто на какой-то период времени я подзабыла, как это делается. А как полюбить себя тем людям с ВИЧ, у которых этого пока нет? Нужно просто понять себя и стать немножечко уверенней. Люди не должны опускать руки. Все возможно, никогда ничего не поздно. Я не верю в то, что человек не хочет лучшего для себя, просто каждый подразумевает под этим что-то свое. Мы же никто не хотим изменить что-то к худшему, все вокруг только к лучшему меняется.

Данное интервью подготовлено в рамках проекта «Прототип инновационного подхода позитивной девиации женщин и мужчин, живущих с ВИЧ в Молдове». Цель проекта — снижение уровня стигмы и дискриминации по отношению к людям, живущим с ВИЧ путем внедрения прототипа позитивной девиации для увеличения числа ЛЖВ, живущих успешно и с открытым лицом, не скрывая свой статус. Данный проект финансирует организация UN Woman, реализует проект общественная ассоциация «Позитивная Инициатива».

Текст, фото: Елена Держанская

Запись Светлана Лебедева: «19 лет я живу с ВИЧ и уже переборола все свои страхи» впервые появилась Locals.

Как в Молдове стать профессиональным приёмным родителем

Vera Borcuta — Tue, 08 Sep 2015 09:54:38 +0000

Вот уже 15 лет в Молдове существует профессия под названием профессиональный приемный родитель. Люди, получившие подобное звание, — на вес золота. Потому что они предоставляют ребенку со статусом сироты или ребенку, изъятому у родителей по каким-либо причинам, возможность пожить в настоящей семье. Чтобы подробнее разобраться во всех тонкостях этой необычной, но такой нужной профессии, мы поговорили с Ливией Марджинян, координатором семейных услуг и менеджером проектов ССF Moldova – неправительственной организации, которая внедряет, развивает и курирует услугу временного опекунства. Что такое услуга временного опекунства и что означает профессия профессионального приемного родителя? Услуга временного опекунства действует в Молдове с 2000 года на базе проекта, а с 2007 в качестве национальной услуги. Она была развита и адаптирована неправительственной организацией ССF Moldova совместно с другими организациями и Муниципальным управлением по защите прав ребенка. Данная услуга доступна в 27 районах Молдовы, в том числе в Кишиневе. Временное опекунство подразумевает временное размещение ребенка со статусом сироты или ребенка, который по определенным причинам не может жить со своими родными родителями, в семью профессиональных родителей. Временное опекунство не означает усыновление, так как ребенок, находящийся под опекой профессиональных приемных родителей может быть в любой момент усыновлен усыновителями, или помещен в родную семью в случае, если появится такая возможность. Профессиональному приемному родителю платят ежемесячную зарплату в размере от 1600 до 2400 леев, а так же пособие на еду для ребенка и покупку необходимых вещей. Человека, взявшего в семью ребенка, официально трудоустраивают, оплачивают медицинскую страховку, пенсионные выплаты и т.д. Минимальное количество времени, на которое можно взять ребенка под опеку определяется тем, в какой ситуации находится ребенок, но как правило это год. Максимальное время – до совершеннолетия. Кто может стать профессиональным приемным родителем? Профессиональным приемным родителем может стать любой гражданин Молдовы, достигший 23 лет и соответствующий критериям оценки специальной комиссии. При подаче документов на эту должность не имеют значение пол, профессия, язык, вероисповедание, образование, семейный статус. Самое главное – адекватная мотивация к получению профессии профессионального приемного родителя, желание помочь ребенку обрести дом и семью, наличие хорошо развитых родительских навыков, стабильное психоэмоциональное и физическое состояние, стабильный доход и соответствующее нуждам ребенка жилье. Как можно стать профессиональным приемным родителем? Для начала мы рекомендуем вам ознакомиться с информацией о данной услуге на сайте ccfmoldova.org Почитайте личные истории тех, кто уже предоставляет эту услугу, поговорите с членами вашей семьи, убедитесь, что ваше желание разделяют близкие вам люди. Если вы действительно решились, свяжитесь с организацией ССF по телефону (373) 067700776 или позвоните в Муниципальное управление по защите прав ребенка – (022) 27 89 60. После первого разговора со специалистом, вам предложат прийти на консультативную встречу, которая проходит каждую неделю в Муниципальной дирекции по защите прав ребенка. На ней специалисты вкратце и очень доступно объясняют суть услуги профессионального приемного родителя. Если после этого человек не передумал, ему предлагают заполнить специальную анкету. После ее анализа, специалист приглашает кандидата на интервью, после чего отправляется с визитом к человеку домой, чтобы лично переговорить с потенциальным опекуном и членами его семьи, а так же для того, чтобы оценить условия жизни. Далее наступает теоретическая часть, во время которой человек должен пройти специальные курсы по подготовке профессионального приемного родителя. Они бесплатны и длятся 7 дней, по 8 часов ежедневно. На этих курсах обучают навыкам воспитания, рассказывают, как выходить из сложных ситуаций, как отвечать на сложные вопросы, как вести себя с ребенком в первые дни знакомства, как сохранить положительный образ родных родителей и т.д. В конце курса специалисты определяют уровень готовности кандидата. Потом наступает практическая часть, во время которой осуществляются оценка и завершение рапорта (личного дела) для комиссии, параллельно кандидату предстоит посетить порядка 14 встреч со специалистом патронажной услуги совместно со специалистом ССF. Все это позволяет сотрудникам организации и дирекции составить подробный психологический портрет человека, выявить его слабые и сильные стороны, понять истинную мотивацию к опекунству. После окончания этого этапа, человек должен собрать пакет документов, куда входит медицинский осмотр, справка о несудимости, справка о доходах, рекомендательные письма, а так же характеристика классного руководителям или воспитателя его родных детей, если таковы имеются. Когда весь пакет документов готов, его вместе с личным делом представляют на рассмотрение комиссии, которая либо одобряет кандидатуру, либо нет. Если решение положительное, человек становится профессиональным родителем и готов принять ребенка, который нуждается в этой услуге. Как правило, вся процедура с момента первого звонка и до момента становления в очередь занимает около трех месяцев, иногда дольше, так что запаситесь терпением. Как подбирают ребенка? Кандидат на патронажное воспитание имеет право выбирать пол, возраст и количество детей. Но лучше всего придерживаться рекомендаций специалиста. Процесс подбора ребенка может затянуться, так как от правильного сопоставления ребенка и опекуна зависит будущее и того, и другого. Важную роль играет пол и возраст уже имеющихся в семье детей. Например, если в семье маленькая девочка, человек не может взять временное опекунство над мальчиком, который старше ее. Так же не рекомендуют брать в семью детей того же возраста и пола, что и родные. Лучше всего, когда разница между родным и неродным ребенком составляет 3-4 года. И еще, чем меньшего возраста ребенок, которого вы хотите временно усыновить, тем легче и быстрее пройдет процесс привыкания и адаптации. Когда профессиональный приемный родитель может забрать ребенка в семью? Когда комиссия подберет для ребенка наиболее подходящего кандидата. Прежде чем забрать малыша в семью, человек приходит к нему в детский дом знакомиться. Этот период длится 2-4 недели. Очень важно не начинать знакомство со слов «Я твоя мама/папа и пришла (пришел) забрать тебя домой!», об этом кандидата заранее предупреждают. В процессе знакомства человек высказывает свое мнение, впечатление специалистам и когда становится ясно, чтобы все хорошо и родитель с ребенком подошли друг другу, специалист назначает день, когда ребенка забирают в семью. Очень важно в первые несколько недель после того, как вы забрали ребенка посвятить время только ему. Лучше всего взять на этот период отпуск, не приводить домой гостей, исключить из повседневной жизни напряженные моменты. Если ребенок, которого взяли под временную опеку посещал до этого школу или детский сад, его можно перевести в новое учебное заведение, расположенное в том районе, в котором живут временные профессиональные родители. Ситуация, когда патронажный родитель отказывается от ребенка недопустима — подобное решение сильно отражается на детской психике, поэтому лучше сто раз подумать перед тем, как решиться на этот шаг. Если я живу с ВИЧ, могу ли я стать профессиональным приемным родителем? В процессе оценки потенциального патронажного родителям комиссия оценивает в том числе и его состояние здоровья. Согласно регламенту, комиссия не может одобрить кандидата, у которого имеются инфекционные заболевания. Но многое зависит от ситуации. Если человек живущий с ВИЧ действительно очень хочет стать патронажным родителем, при этом он знает о потенциальных рисках и готов соблюдать все меры предосторожности, комиссия рассмотрит его дело на равне со всеми. На данный момент в очереди на временное опекунство находятся дети, живущие с ВИЧ, и в случае если их захотят взять патронажные родители с таким же статусом, последним будет отдано предпочтение по сравнению с остальными кандидатами. Кстати С момента существования услуги временного профессионального опекунства 130 детей прошли через подобные семьи. Сейчас в Кишиневе статусом профессиональных приемных родителей обладают 39 человек. Это очень маленькая цифра, в реальной жизни профессиональных приемных родителей не хватает. Мнение специалиста Комментирует Ливия Маржинян, менеджер проектов и координатор семейных услуг ССF Moldova: «Если вы хотите стать профессиональным приемным родителем, хорошенько подумайте о том, для чего вам это, какова ваша основная мотивация, сможете ли вы дать чужому ребенку любовь, заботу, теплоту, ласку, понимание. Это очень ответственная работа, которая временами может быть очень сложной. Но эта работа приносит колоссальное удовлетворение от того, что на твоих глазах меняется жизнь ребенка, его мечты, его представление об окружающем мире. Такие дети переносят всю полученную любовь на своих детей, делая их счастливыми. То есть, становясь профессиональными родителями, вы не только спасаете ребенка из безвыходной ситуации, вы вносите свой вклад в формирование здорового и счастливого будущего поколения». Контакты: ССF Moldova: Кишинев, ул. Пушкина 16, №. 5 — 6, MD-2012 contact@ccfmoldova.org (+373) 067 700 776 (+373 22) 24 32 26 (+373 22) 22 57 07 (+373 22) 24 32 51 (+373 22) 23 25 28 Муниципальная дирекция по защите прав ребенка, услуга патронажного воспитания. Кишинев, ул. А. Влахуцэ, 3 dmpdcchisinau@mail.ru (022) 27 89 60 Елена Держанская

Запись Как в Молдове стать профессиональным приёмным родителем впервые появилась Locals.

Ян Фельдман: Есть такая китайская поговорка – путь в тысячу ли начинается с одного шага

Vera Borcuta — Fri, 28 Aug 2015 12:06:05 +0000

Кто такой Ян Фельдман? Клинический психолог, юнгианский психотерапевт, тренер, член Совета по предупреждению и ликвидации дискриминации и обеспечению равенства, а также один из приглашенных участников мероприятия «Казнить нельзя помиловать», проходившего в День борьбы с наркотиками в реабилитационной общине «Viața Nouă». Зачем мы взяли у него интервью? Потому что поговорить с умным человеком всегда в радость. Особенно, когда этот человек имеет четкое мнение относительно того, что такое зависимость, как бороться с дискриминацией и почему не все наши проблемы из детства. Ян, послушай, тебе приходилось когда-нибудь говорить кому-либо фразу «Ты наркоман»? Да, приходилось. Были случаи, когда мне сложно было это сказать, потому что эти люди были мне хорошо знакомы. Но, в каком-то смысле, это помогло. По крайне мере сейчас, насколько я знаю, они больше не употребляют наркотики. Ты считаешь, что человек сам должен прийти к решению бросить наркотики или его надо подтолкнуть? Это сложный вопрос. Я психолог, но не специалист по работе с наркозависимыми. Если я знаю, что человек употребляет наркотики и он спрашивает меня: «В чем моя основная проблема?», я вполне могу сказать прямо: «Думаю в том, что ты наркоман». Иногда это работает. По крайней мере, я честен с ним и с самим собой. Осознание зависимости – отправная точка дальнейшей работы и для психолога и для нарколога. Поделись впечатлениями от мероприятия «Казнить нельзя помиловать», на котором ты был одним из приглашенных гостей. Как тебе все это? Мне очень понравилось то, что я увидел. Это вдохновляющий опыт. Я очень рад, что есть люди, которые делают реальное, полезное дело, помогая другим вновь обрести себя. Наркозависимость – одна из сложнейших проблем и мне было очень приятно видеть лица людей, которые прошли через реабилитационную программу и сумели добиться успеха. Я бы очень хотел, чтобы в Молдове было как можно больше неправительственных организаций, которые так же эффективно помогали бы людям, а не просто занимались написанием каких-то бумажек и прочей ерундой. Тебе кто-то запомнился из ребят? Девушка Валя, Дима, Саша Арабаджи – он очень светлый человек. Все ребята замечательные, просто с этими у меня получилось пообщаться чуть больше. Ты веришь в то, что такие мероприятия действительно влияют на общественное мнение и могут что-то изменить? Есть такая китайская поговорка – путь в тысячу ли начинается с одного шага. Я не уверен, что это мероприятие может что-то кардинально изменить, но это шаг. После него будут другие мероприятия, другие шаги и потихоньку ситуация начнет меняться. И потом, борьба с наркоманией – это очень сложная, комплексная проблема, которая предполагает не только создание реабилитационных центров, но и эффективную работу полиции, социальных служб, улучшение общеэкономической ситуации в стране, и, самое главное, создание возможностей для самореализации. Количество наркозависимых в обществе – это симптом, индикатор общего нездоровья, а не какая-то отдельная, ни с чем не связанная проблема. Это такая верхушка айсберга, под водой же скрывается огромный комплекс проблем. Ты состоишь в Совете по предупреждению и ликвидации дискриминации и обеспечению равенства. Можешь объяснить, что это такое? Совет по предупреждению и ликвидации дискриминации и обеспечению равенства был создан в соответствии с Законом №121 об обеспечении равенства, который вступил в силу 1 января 2013 года. Совет состоит из 5 членов, назначаемых Парламентом сроком на 5 лет. Я один из членов Совета. В компетенцию совета, среди прочего, входит рассмотрение жалоб о дискриминации и выработка политик и рекомендаций в сфере борьбы с дискриминацией. Совет – новое для Молдовы явление. Это сложная и интересная работа. Наша задача – бороться с дискриминацией и стигматизацией разного рода социальных групп, в том числе наркозависимых и носителей ВИЧ. К примеру, человек считает, что его дискриминировали. Что ему дальше делать, чтобы вы рассмотрели дело? Он должен написать жалобу в Совет. Мы рассмотрим её и вынесем решение. Совет работает как парасудебная инстанция: приглашаются стороны, проводятся слушания, рассматриваются материалы дела и выносится решение, которое является обязательным для исполнения. Сколько дел вы уже рассмотрели за прошедшие два года? Около 300. С чем они были связаны? Самые частые случаи: дискриминация из-за ограниченных возможностей, возраста и пола. Так же довольно часто поступают жалобы на дискриминацию по языковому признаку, этнической принадлежности и вероисповеданию. В любом случае, критериев, защищенных местным или международным законодательством намного больше и почти со всеми из них мы, так или иначе, сталкивались в своей работе. У тебя бывали моменты, когда рассматривая жалобу, ты был шокирован происходящим? В этой работе постоянно сталкиваешься с ситуациями, которые вызывают недоумение. Начиная от стюардесс, которым известная молдавская авиакомпания не продлевала контракт по причине беременности, и заканчивая проблемами в одном из художественных лицеев, где во время педсовета учителя оскорбляют друг друга, забыв об изящных искусствах. Очень разные ситуации встречаются, но мы работаем над тем, чтобы они разрешались. У нас мало обращений от носителей ВИЧ и не было ни одного обращения от наркопотребителей. При рассмотрении одного из таких дел, например, нам так и не удалось констатировать дискриминацию, потому что мы руководствуемся законом, а не эмоциями. Я имею в виду ситуацию, когда ты видишь, что действия выглядят как дискриминация, но у человека, которого в этом обвиняют, есть разумное обоснование своих действий и оно, как бы обидно это не звучало для потерпевшей стороны, действительно разумно. Я очень хочу тебя спросить вот о чем: довольно часто в своей работе я сталкиваюсь с двумя категориями ВИЧ-положительных людей. Одни из них очень успешны и почти никогда не встречаются с дискриминационным отношением к себе. Другие наоборот, мало чего добиваются в жизни и как назло постоянно подвергаются дискриминации. Как ты считаешь, может проблема не в обществе, а в самом человеке? Нужно разбирать каждую ситуацию отдельно, тут невозможно обобщать. Конечно же, если носитель ВИЧ при первом же удобном случае заявляет: «Я между прочим ВИЧ-позитивный, а вы все дерьмо и не можете понять, как я страдаю», то конечно к нему, наверное, будут относиться слегка с недоумением. Другое дело, когда он профессионал, хорошо выполняет свою работу и вдруг его увольняют, узнав о его ВИЧ-статусе. Это две разные ситуации. Вирус не выбирает жертву, люди заражаются разными путями и очень часто от них это не зависит, например, когда заражение происходит при медицинских манипуляциях. Носители ВИЧ – обычные люди, которые заболели хроническим заболеванием. Они так же по-разному воспринимают болезнь, как и люди, сидящие в очереди к врачу в поликлинике: кто-то приветлив и спокойно ждет своей очереди, кто-то скандалит, а кто-то все время жалуется и привлекает внимание. Нам всем нужно помнить, что перед нами не ВИЧ-позитивный человек, а человек, который стал ВИЧ-позитивным. При этом, каким он был человеком, таким и остался. Принимая его таким, какой он есть, мы можем помочь ему проработать ту травму, которой является любое тяжёлое хроническое заболевание. Это уникальный шанс для личностного роста, шанс понять про себя и про жизнь что-то очень важное. Шанс и для него и для нас. Недавно мы писали о женщине, которая столкнулась с разглашением статуса в больнице, подала на больницу в суд и выиграла дело, согласно которому ей должны выплатить 30 000 леев компенсации за причиненный моральный ущерб. С твоей точки зрения, такие дела нужны? Стоит ли о них говорить, чтобы все знали, что так тоже можно отстаивать свои права? Конечно стоит! Надо защищать свои права. Чем больше людей защищают свои права, тем больше эти права уважают государство и общество. Я всегда в таких случаях повторяю: «Нельзя спать на своих правах!» Капля камень точит. А тебе не кажется, что денежная компенсация в таком случае – это как-то мелко? Может надо было этого врача обязать, как минимум, прилюдно попросить прощения и признать свою неправоту, и как максимум отправить на какие-нибудь информационные лекции по ВИЧ/СПИДу? Все важно, и возмещение морального ущерба, и извинения и лекции. Ну а как иначе заставить человека думать, что он говорит и делает? С одной стороны надо проинформировать, с другой – наказать рублем. Каждый имеет право на личную жизнь, и действия врача регламентируются большим количеством нормативных актов. Закон обязывает врача хранить врачебную тайну, и это касается не только ВИЧ-инфекции, но и любых других болезней. Никому не будет приятно, если врач заявит во всеуслышание о том, что такая-то пациентка никогда не сможет иметь детей или у такого-то пациента алопеция и он носит парик. Для кого-то это ерунда, а кого-то это может сильно травмировать. Человек сам вправе решать, кому и как он рассказывает о состоянии своего здоровья, и подобные иски служат важным уроком для всех – и для врачей и для пациентов. Дискриминация на твоих глазах происходила когда-нибудь? Безусловно, да. Посмотри на наши улицы, они же совершенно недоступны для людей в инвалидных колясках или для мам с детскими колясками, это и есть дискриминация. Ты широко мыслишь. Я вот два года катала детскую коляску, периодически ломая о выбоины все четыре колеса и ни разу не задумалась о том, что меня таким образом дискриминируют. Это непрямая дискриминация. Вроде бы созданы условия, которые кажутся одинаковыми для всех, но в реальности та или иная социальная группа не может воспользоваться какими-либо правами или свободами, гарантированными законом. Например: дверь в магазин открыта, зайти и купить может любой, но человек в инвалидной коляске не может подняться по ступенькам, так как нет рампы, а это означает, что нарушено его право на доступ к товарами и услугами. Это и есть непрямая дискриминация. И у нас это происходит повсеместно. А вот, к примеру, если бы на дверях магазина было написано «Мы не обслуживаем людей в инвалидных колясках» — это была бы прямая дискриминация. Тебя это возмущает? Я считаю, что это глубоко порочная ситуация, которую необходимо менять. Вспомнил одно наше дело, когда ВИЧ-положительная девушка приехала из села рожать в роддом одного из райцентров, а ее отправили в Кишинев, хотя у неё с собой был полный комплект необходимых лекарств и для неё, и для новорожденного. К сожалению, мы не смогли констатировать дискриминацию, так как на момент отказа в госпитализации схватки только начались, а в соответствии с инструкциями, врач может не госпитализировать роженицу пока нет раскрытия {матки}. Но дело ведь не только в соблюдении инструкции, правда? Как можно выставить за дверь женщину, у которой начались схватки? Причем, произошло это поздно вечером, когда ни вернуться в обратно в село, ни доехать до Кишинёва на общественном транспорте невозможно. Чего они бояться? Они что, инструменты не стерилизуют? Какая разница ВИЧ у нее или не ВИЧ? А если бы она не знала или не сказала бы о своем статусе? Врачи должны обращаться с каждым пациентом так, как будто он ВИЧ-положительный, в том смысле, что при любой медицинской манипуляции должны быть соблюдены все меры безопасности, как для врача, так и для пациента. Давай немного о личном поговорим. Я смотрела одно видео-интервью с тобой, где ты признался, что каждый день по нескольку раз говоришь своему сыну: «Я тебя люблю». В моем представлении это такой своеобразный способ его защиты через возмещение потребности в любви. Поэтому вопрос такой, как еще ты его защищаешь от всяких опасностей современного мира? Подсовываю книжки, пытаюсь обсуждать всякие ситуации, ему ведь уже 12, он взрослый парень. Не всегда это получается, но я стараюсь. «Я тебя люблю» до сих пор говоришь так же часто? Я стараюсь (улыбается). У тебя внутри нет какого-то страха, ведь у него сейчас очень сложный возраст? Нет у меня этих страхов, не знаю почему. Я просто вижу, как мой ребенок реагирует на различные опасности. Он очень разумный. Например, он постоянно мне говорит о том, что мне надо бросить курить. И он прав, давно уже пора бросить. Поэтому я не переживаю, что он может пробовать что-то, что может ему навредить. Ты как-то выразился о современном обществе следующим образом: «Мы становимся похожими на ёлочную игрушку: яркие снаружи и абсолютно пустые внутри. Каждый из нас ежедневно сталкивается с этой пустотой». Ты до сих пор так считаешь? Да, и некоторые заглушают наркотиками эту пустоту, вызванную отсутствием смысла. Это одна из главных причин, по которым люди становятся зависимыми. И это, кстати, часть ответа на предыдущий вопрос. До тех пор пока я чувствую, что моему ребенку что-то интересно, и он чем-то увлеченно занимается, у меня нет никаких опасений, что он может начать злоупотреблять алкоголем или принимать наркотики. А что делать человеку, который не может найти этот смысл жизни? Проблема поиска смысла – это фундаментальная проблема для любого человека. Всегда. Вопрос в том, что кто-то ищет его всю жизнь, а кто-то бросает искать и использует анестезию в виде наркотиков или алкоголя. Из моего опыта, среди наркозависимых много тех, кто в детстве пережил домашнее насилие, родительское безразличие, которое спровоцировало ощущение ненужности, никчемности, безуспешности. Это травма, душевная рана, боль. Каждый вырабатывает свою собственную стратегию борьбы с этой болью. Некоторые пытаются бороться с ней, используя наркотики. К тебе, кстати, обращаются за помощью зависимые? Почти нет. В основном мне звонят с вопросом: «Мой муж алкоголик/мой сын наркоман – что мне делать?». На что я спрашиваю: «А он хочет ко мне приходить?». И почти всегда ответ «Нет». Но даже если человек готов ходить к психологу, для избавления от наркозависимости нужна комплексная программа реабилитации. Кроме психолога нужен нарколог, социальный работник, куратор, группа поддержки. В общем, нужна организация типа «Viața Nouă» (улыбается). Этот вопрос, с которого мы начали, звучал на мероприятии, но я не помню чтобы ты на него ответил, поэтому спрошу: как ты думаешь, кого надо наказывать – наркопотребителя или того, кто эти наркотики ему продает? Для меня удивительно, что этот вопрос обсуждался. По-моему, все и так ясно. Человек, который продает наркотики — преступник. Он нарушает закон, зарабатывая на продаже наркотических средств. Надо ли наказывать наркомана? Нет. Он болен и его надо лечить. Наказывать, в данном случае, бессмысленно. Когда пара потребляет при детях, я не имею ввиду потребление на их глазах, я имею ввиду сам факт потребления при том, что в семье дети – это преступление? Да, потому что у тебя есть полное право вредить своему здоровью, но когда ты делаешь это при детях, это все равно, что открыть газ и ждать, задохнутся они или нет, взорвется все вокруг или нет. Сегодня может и нет, а завтра да. Для детей смотреть на родителей под кайфом – тяжелая травма. В большинстве стран у таких родителей заберут детей, в Америке уж точно. Но ведь он родитель… Он не родитель. В тот момент, когда человек находится под действием наркотиков, никаких социальных ролей для него не существует, у него нет адекватного контакта с реальностью. У таких детей шанс употреблять в зрелой жизни больше? Или да или нет. Я знаю людей, у которых родители злоупотребляли алкоголем и теперь они даже запах спиртных напитков не переносят. Но есть и те, кто со времени начинает пить вместе с родителями. Знаешь, я недавно побывала в СИЗО, где проводила интервью с несовершеннолетними осужденными. Почти все они из неблагополучных семей. Меня больше всего поразили не их жутковатые личные истории, а тот факт, что почти все они больше не мечтают, вообще. Как ты думаешь, это какой-то предел? Эта последствия той самой хронической травмы, незаживающей раны, когда душа грубеет, рубцуется, чтобы не чувствовать боли. Человек перестаёт мечтать, чтобы больше никогда не разочаровываться и не страдать. Такому подростку надо помогать учиться мечтать заново. Человек – существо самоорганизующееся и борющееся за жизнь, но единицам удается выбраться из таких ситуаций самостоятельно. Тут нужна профессиональная помощь. И нам ни в коем случае нельзя бросать этих подростков на произвол судьбы. Послушай, а если бы все люди на земле периодически обращались к психологу, они бы стали счастливее? Если я скажу да, это будет звучать очень пафосно (улыбается). Но мне хотелось бы верить, что да. Во всяком случае, люди бы лучше понимали себя и других и мир точно стал бы чуточку лучше и теплее. Совет по предупреждению и ликвидации дискриминации и обеспечению равенства принимает письменные и электронные заявления и жалобы: Республика Молдова, MD-2004, Кишинёв, бул. Штефан чел Маре 180, каб. 600. Emal: ogumennaia@egalitate.md; secretariat@egalitate.md. Факс (022) 212-817, тел.: (022) 212-817. В Совете работает горячая линия. Звонки на номер 0-8003-3388 являются бесплатными с любого стационарного и общественного телефона на территории Республики Молдова. Елена Держанская positivepeople.md

Запись Ян Фельдман: Есть такая китайская поговорка – путь в тысячу ли начинается с одного шага впервые появилась Locals.

По ту сторону свободы. Три истории осужденных, отбывающих наказание в молдавских тюрьмах

anuka — Fri, 05 Jun 2015 21:55:39 +0000

Каждая статья должна начинаться с вступления. Я не знаю как представить героев, о которых расскажу сегодня, потому что я должна быть не предвзятой. Я так не умею. Я не умею относиться никак. Безразличие — худшее, что может быть в человеке.

Франсиско Гойя. Тюремная сцена

Станислав, отбывает наказание в ПУ №4, г. Крикова. Тюремный срок — 9 лет. Моя жизнь не задалась с самого начала – когда мне было 2 года, меня потеряла мама. Она пошла со мной в магазин, я остался на улице, когда она вышла – меня уже не было. Я мало что помню из своего детства, но врезалось в память как в интернате, в котором я каким-то чудом оказался, нам на завтрак давали стакан молока и невкусную, отсыревшую булочку. В интернате я пробыл до 6 лет, потом меня нашёл папа. Кто-то сказал ему, что по телевизору показали сюжет о потерявшемся ребёнке, который очень похож на него. Он решил восстановить отцовство, год ходил по судам. Дома, вместе с папой и периодически меняющимися мачехами, я прожил полгода. Больше просто не смог – папа беспросветно пил, поднимал на меня руку, нигде не работал. В итоге я снова вернулся в интернат, жил там с понедельника по пятницу, приезжал домой только в выходные. Зачем приезжал? Потому что у меня все-таки был дом, какой-никакой был, и мне хотелось куда-то приезжать. Конечно, дома все было ещё хуже, чем в интернате, ну и что с того? Ещё со школы у меня была кличка «Барон», потому что у меня всегда водились деньги, я рано начал воровать. В 7 классе за воровство меня определили в Солонец, где находилось исправительное учреждение для особо трудных подростков. Оттуда я благополучно сбежал, какое-то время скитался по улицам, продолжал воровать по мелочи. Школу я, конечно, бросил. В 18 лет меня посадили, всё было по-взрослому. Как это получилось? В 17 лет я познакомился с девушкой, у которой папа был крупной шишкой в каком-то учреждении по борьбе с коррупцией. На момент, когда мы начали встречаться, я подрабатывал на стройке, но жить мне было негде. И девушка пригласила меня пожить у неё пару дней, пока родители и она были в отъезде. Я согласился, помню, что в один из дней я заметил возле журнального столика что-то похожее на ноутбук, открыл, а это оказался чемоданчик с деньгами. Там было столько денег, что у меня снесло крышу. Я стал судорожно звонить друзьям и спрашивать, на что их можно потратить. Сколько было в том чемоданчике? Много. Я гулял на эти деньги почти 8 месяцев – разъезжал на арендованном «хаммере», дарил охапки роз своим подружкам, одевался в крутых магазинах. Потом меня поймали и посадили на 8 лет за кражу в особо крупных размерах. Мой арест напоминал сцену из блокбастера – я в дорогом белом костюме, спускаюсь к только что заказанному такси (в тот день я должен был улетать в Америку к своей новой возлюбленной), открываю дверь, а оттуда вылезают полицейские и валят меня в грязь с криками «Руки за голову!». Первое, что тобой овладевает, когда ты оказываешься в тюрьме – страх. И если его не перебороть, адаптироваться к жизни за решеткой будет очень сложно. Многие, находясь в тюрьме, твердят о том, что вот, мол, как только выйдут на свободу, сразу же начнут меняться. Меняться надо здесь, только здесь, на свободе будет уже поздно. Мой день в тюрьме начинается с утренней пробежки, если тепло, или с обычной физкультуры. Потом завтрак, чистка зубов и дальше я принадлежу сам себе. Всё свое время я стараюсь чем-то занять – учусь на повара, занимаюсь волонтёрством в организации «Viata Noua», служу в местной церкви, в которой и живу. Я стараюсь не только себя занимать, но и приносить пользу людям – провожу группы, разговариваю с теми, кто интересуется верой, общаюсь с другими христианами, объясняю, как можно исправиться. Все это помогает не сойти с ума. В тюрьме не хватает свободы и доверительных отношений, такой настоящей дружбы, когда ты можешь рассказать человеку всё и не бояться насмешек, осуждения, сплетен. Кстати, в тюрьме я бросил курить, правда. Здесь – это, конечно, поступок. Много раз я прокручивал в голове свою предыдущую жизнь, много раз пытался понять – кто виноват в том, что сейчас я за решёткой. Всё оказалось просто – виноват только я, поэтому и расхлёбываю. Сейчас для меня самое дорогое в жизни — это семья. Никакие деньги, машины, телефоны или положение не заменят чувство, когда тебя кто-то ждёт дома. Ты можешь зарабатывать миллионы, иметь самую крутую в мире работу, но если в конце дня ты возвращаешься в пустую квартиру, все остальное пыль. Мне осталось отсидеть пять лет. На воле меня ждут отец и сестра, они оба живут в Париже. Ты спрашиваешь про брата? Он умер от пьянства, мама тоже, от рака. Что бы я сказал ей, если бы была такая возможность? Что люблю…

Эвелин де Морган. Надежда в тюрьме отчаяния

Вероника, отбывает наказание в ПУ №7, села Руска. Тюремный срок — 8 лет. Я уже четыре года здесь, осталось ровно столько же. Попав сюда, я на многие вещи начала смотреть по-другому, осознала все свои ошибки, но легче мне от этого не стало. Первое время было очень тяжело, я много плакала. Когда меня отправили сюда, моему сыну был год и 2 месяца, дочке – почти 6 лет, я как раз её в школу готовила. К сожалению, всё это не приняли во внимание. Прокурор запросил 9 лет, судья дал 13 (позже Вере сняли 5 лет – прим. ред.). Когда я услышала эту цифру, стала просить Бога дать мне сил всё это выдержать. Не просила поскорее выйти на свободу, просила только силы, чтобы всё это пережить. Когда дети узнали, что меня посадили, для них это был шок. Сейчас они с моей тётей, потому что больше за ними смотреть некому – все мои родные и близкие умерли. Тёте помогает отец моих детей, мы не расписаны. Последний раз я видела своих детей год назад, моя тётя не может привозить их ко мне чаще, к сожалению. Конечно, я пишу им письма, звоню, когда есть возможность. Моя дочка постоянно меня спрашивает: «Мамочка, когда ты уже приедешь домой?», с каждым разом мне всё сложнее и сложнее отвечать на этот вопрос. Когда видела их в последний раз, мне не верилось, что это мои дети, так они изменились. Сейчас даже не знаю, как они выглядят. Сыну осенью будет 6, дочке 10 лет. Люди думают, что мы – цыгане – все безграмотные и ходим босиком, но среди наших многие пробились наверх, все зависит от воспитания и от того, в какой среде ты вырос. Моя мама не отдала меня в школу, она считала, что женщина должна быть, прежде всего, хозяйкой, я очень жалею об этом. Только в тюрьме я научилась писать и читать. Сколько была на воле, моя безграмотность мне не мешала, а вот здесь – очень. Какую-то жалобу или письмо написать – каждый раз приходилось кого-то просить. Сейчас я уже сама всё это могу. Я сижу за разбойное нападение. Это был первый и последний раз, когда я согласилась на преступление. Если честно, я ничего серьезного не сделала, никого даже пальцем не тронула, нас было несколько человек, закрыли всех. Самое сложное здесь – разлука с детьми. А ещё – лицемерие. Вроде ты только что сидела с этим человеком за одним столом и делила с ним кусок хлеба, только он отходит, сразу начинает тебе кости перемывать. Тут вообще между людьми какие-то странные отношения, каких не существует на воле. В них нет человечности, искренности, доверия. Мой день начинается с подъема в 6 утра, потом завтрак, дальше стараюсь занять себя, чем могу – читаю, смотрю фильмы, вяжу, шью (в тюрьме я окончила курсы швеи) и так постоянно, все дни одинаковые. Иногда от этого срывает крышу. В такие моменты очень важно взять себя в руки и не сорваться, иначе очень легко нарушить режим и получить рапорт в личное дело. Чем больше рапортов, тем меньше надежды на условно-досрочное освобождение. Если бы была возможность хотя бы на один день выйти отсюда, я пошла бы домой к детям. Я бы, наверно, пешком дошла до моего города, только чтобы их увидеть. Я часто представляю утро, как я просыпаюсь рядом с моими малышами, как готовлю им завтрак, пока они спят, как они просыпаются и бегут ко мне с криками: «Мама, мама!». Мне очень этого не хватает. На группы «Viata Noua» я хожу давно, мне здесь очень нравится, нас многому учат, здесь мы все — семья. На эти пару часов, что мы собираемся, я забываю, где нахожусь, и мне это нравится. В тюрьме только и разговоров, что о свободе. Постоянно рассказываем друг другу о том, кто кого ждёт дома. Мечтаем о том, как освободимся, куда пойдём, что будем делать. Как мы отмечаем праздники? Идём на дискотеку, пьем кофе, чиф (чифир – прим.ред.), пытаемся поднять себе настроение, поддерживаем друг друга. Мы учимся жить этой жизнью каждый день, нам приходится это делать, потому что в тюрьме хорошо только тем, кому на воле было плохо. Когда я освобожусь, моей дочери будет 16 лет. Много раз я представляла себе, как я встречаю её здесь, это страшно. Больше всего на свете я не хочу, чтобы мои дети оказались в этих стенах. Поэтому, когда я освобожусь, постараюсь сделать всё, чтобы они получили хорошее образование и нашли свое место под солнцем. Многие, кто приходит сюда, говорят, что мы живём в отличных условиях, евроремонт, прямо как в санатории. Знаешь, я готова сидеть на хлебе с водой и спать на полу, но быть дома, рядом со своими детьми. И не нужен мне ни евроремонт, ни что-то другое. Ты заметила, что у нас все женщины очень ухоженные? Потому что каждый день у нас очень много свободного времени, и ты просто не знаешь, что с ним делать. Вот и начинаешь делать себе маникюр, маски разные и всё в таком роде. Через какое-то время, находясь здесь, ты сама становишься адвокатом, хотя бы для того, чтобы знать, как себя защитить самостоятельно. В тюрьме лучше никого и никогда не сдавать и самой не сдаваться. Я верю, что когда-нибудь всё это закончится, и я снова буду просыпаться в собственном доме, рядом будут мои дети, любимый мужчина и всё будет как прежде.

David Gilmour Blythe. Libby Prison

Кирилл*, отбывает наказание в в ПУ№ 17, г. Резина. Срок заключения — пожизненно. Я оказался в ПУ№17 г. Резина 11 мая 2001 года. До этого я 9 месяцев пробыл в следственном изоляторе в Кишиневе. Здесь, в Резине условия конечно намного лучше. Там, в камере даже умывальников нет, вместо окна – дырка в стене, а гулять можно было час в день. Здесь в Резине у нас намного лучше: мы гуляем по 2 часа в день, у каждого в камере есть душ, туалет, умывальник, три раза в неделю мы играем в футбол, два раза в неделю – в настольный теннис. Со мной в камере сидят еще трое ребят, все трое кишинёвские, мы вместе с 2004 года. Все они мне уже, как вторая семья. Конечно, ссоримся иногда, все как в обычной семье – сегодня поссорились, завтра помирились, выручает отходчивость. Если ты воспринимаешь людей, как членов семьи, ты и относишься к ним так же. Со мной в камере сидит парень, который сел в 19 лет, сейчас ему 32. Он молодец, нашел себе занятие по душе – вырезает из дерева разные фигуры, иконы. Здесь нужно находить себе занятие, это единственное, что тебя спасает. Иногда, заключение идет на пользу, я в этом уверен. Если бы не тюрьма, то неизвестно на каком бы кладбище я кормил бы сейчас червей. До того, как я здесь оказался, я был совершенно другим, резким, обозленным, я не думал о завтрашнем дне. Вот сегодня есть что украсть и на что купить еду, и хорошо. А что будет завтра? Утром проснусь, придумаю. Находясь в тюрьме, мне удалось создать настоящую семью – я женился, мы с моей супругой венчались. Мы были знакомы со школы, еще до того как мне дали пожизненный срок. Попав сюда, мы стали переписываться, и через какое-то время поняли, что не можем друг без друга. Я реалист и прекрасно понимал, где я нахожусь, поэтому от свадьбы я ее всячески отговаривал, но у меня не получилось. Вот уже несколько лет мы в браке, в счастливом браке. Мы видимся раз в месяц, свидание длится 4 часа. С недавнего времени нам разрешено длительное свидание, один раз в три месяца. Наше бракосочетание не было романтичным — в тюрьму приехала работник ЗАГСа, попросила расписаться и ушла. Конечно, мне бы хотелось полноценную, настоящую свадьбу, но пока это невозможно. Моя жена — моя кровинушка, мой родной и самый близкий мне человек, который каждый день рядом со мной, не в прямом смысле конечно, ты же понимаешь. Конечно же, я хочу детей! Сколько? Как Бог даст. И меня не смущает тот факт, что они родятся там, а я буду находиться здесь. Ведь ради чего еще стоит жить? Ради детей, только ради них. До того, как попасть на ПЖ, я думал, что здесь сидят одни бандиты и маньяки, те, кто здесь находился, вызывали у меня отвращение. Оказавшись здесь, я понял, что был не прав. Здесь отбывают наказание ребята, которые совершили преступление в 18 лет, когда в их головах не было ни характера, ни жизненных целей, ничего. И если их отпустить домой, то поверьте, проведя несколько лет на ПЖ, на свободе они бы и мухи не обидели. Пенитенциарная система, которую мы имеем сейчас, кого-то лечит, а кого-то калечит, все зависит от человека. Но и в этих стенах можно обрести свободу, думая о хорошем, делая добро. Мой день начинается в 8.30: я завтракаю, потом прогулка, тренировка, обед, снова тренировка, пару часов свободного времени, ужин и время отдыха. И так каждый день, 365 дней в году, много лет подряд… Меня спасает спорт, это моя отдушина, в спорте я выплескиваю всю накопившуюся энергию. Чего не хватает здесь? Солнца не хватает, свежего воздуха. Остальное все терпимо, можно приспособиться. Согласно новому закону, мы можем писать прошение на условно-досрочное освобождение, отсидев не менее 35 лет. Раньше эта цифра была меньше – 25. Среди моих знакомых есть человек, который послезавтра идет на суд и на нем решится, дадут ли ему условно-досрочное или нет (интервью проходило 6 мая – прим.ред.). Он сидит с 90-го года, уже 25 лет. Из них пять лет он ждал расстрела, пока наши власти не подписали мораторий на смертную казнь. И я тебе хочу сказать, что он очень даже адекватный, здоровый, обычный человек, играет с нами в футбол, следит за собой. У нас вообще все ребята стараются вести здоровый образ жизни – не курят, не пьют, занимаются спортом, в прошлом году наша команда выиграла «Брейн-Ринг», сейчас мы ходатайствуем, чтобы нас вывозили на соревнования по футболу с другими тюрьмами. Здесь нет ни одного человека, который бы говорил о себе: «Мне нечего терять». Нам всем есть что терять, поверь. Что бы я сделал, если бы мне дали один день полной свободы? Я реалист, поэтому стараюсь даже не думать об этом, чтобы не было еще больнее. Я, кстати, не всегда был таким спокойным, правильным. Попав сюда, я был обозлен на несправедливость по отношению к себе, я и сегодня не признал свою вину. У меня до сих пор есть адвокат, который ходит на суды и я верю в хорошее окончание всей этой «незатейливой» истории. Под Новый год я ничего не загадываю, я могу лишь попросить о чем-то Бога, помолится. Если бы была возможность увидеть его лично, я бы сказал ему, что грешен, и за свои грехи я каюсь всю жизнь. А еще я бы попросил его о здоровье своих близких, которые плечом к лечу со мной все это время, я благодарен им за все, что они для меня делают и продолжают делать. Больше всего я скучаю здесь по маме, моей родной маме. Только с годами понимаешь, насколько она важна, насколько она меня любит. Мы регулярно с ней созваниваемся, 9 мая ей было 65 лет. С днем рождения! *Имя последнего героя изменено. Елена Держанская positivepeople.md

Запись По ту сторону свободы. Три истории осужденных, отбывающих наказание в молдавских тюрьмах впервые появилась Locals.

Валериан Исак: Если врачи говорят, что ничего уже нельзя сделать, обратитесь в хоспис

Dasha — Wed, 04 Feb 2015 07:30:16 +0000

4 февраля отмечают Всемирный день борьбы с раковыми заболеваниям. Мы побеседовали с исполнительным директором организации «Hospice Angelus», доктором Валерианом Исак о том, для чего нужен паллиативный уход и чем плоха эвтаназия. Доктор Валериан, у вас в коридоре в 8.30 утра уже толпа людей. Зачем они сюда пришли? Они приходят к нам за специальными мешочками, которые прикрепляют к стоме. Стома – это такое искусственно созданное отверстие, через которые выводятся каловые массы в случае, если человеку удалили часть кишечника. Эти мешочки мы выдаем бесплатно, поэтому люди и выстраиваются в очередь. В аптеке такой мешочек стоит около 30 леев, а они нужны каждый день новые. У вас такие очереди каждый день? Нет, только в среду и в четверг, потому что в эти дни мы как раз выдаем эти мешочки. Иногда в день за ними приходит 150-200 человек, причем чаще всего это родственники больных. Многие, помимо мешочков, хотят получить консультацию специалистов, они приезжают к нам со всей республики. Но это отдельная категория наших бенефициариев.

Валериан Исак справа

Есть другая категория? Конечно, есть категория людей, у которых четвертая клиническая стадия рака. В этом случае уже не могут быть применены никакие методы лечения. То есть болезнь уже не отвечает ни на химию, ни на радио-терапию, а операция не даст эффекта. В таких случаях наши специалисты выезжают на дом и там обслуживают пациентов: консультируют их, делают перевязки, привозят медикаменты. Так же мы обеспечиваем этих людей функциональными кроватями, стульчиками для туалета, в общем, всем необходимым. Много времени мы уделяем обучению самих больных и их родственников, рассказываем, как выйти из той ситуации, в которой они находятся или как жить с ней, ведь есть много вещей, которые люди просто не знают. Наш принцип такой — мы работаем в команде, у нас есть различные специалисты. И больной и родственники не являются потребителями, они члены команды, и должны прикладывать усилия, чтобы чего-то достичь, улучшить качество жизни. Обращаясь к нам за помощью, больные должны понимать, что они не будут лежать пластом, а все остальные будут над ними трястись. У нас есть формулировка, которую мы часто используем в общении с пациентами: нам придется проплыть кусок реки, вниз по течению, или вверх, неважно. Но мы должны все вместе сесть в лодку, взять весла и грести. Потому что если не грести, лодку просто смоет течением. Сколько людей в вашей базе данных, хотя бы примерно? У нас более 1600 людей, из которых около 80 — дети. Из них около 50 с неизлечимыми заболеваниями, но не онкологического характера. Остальные 40 детей с онкологическими болезнями, в том числе это лейкемия. Кроме этого с недавнего времени мы начали работать с женщинами, перенесшими рак груди. Мы выдаем им протезы для молочных желез. Если честно, мы не были готовы к подобному опыту. Почему? Смотрите, наша цель — заниматься неизлечимыми больными, у которых ограниченный прогноз жизни. Мы работаем для того, чтобы облегчить их страдания и улучшить качество жизни. Если мы говорим о женщинах, перенесших рак груди и прооперированных вовремя, то у них есть все шансы на полное выздоровление. И когда мы стали заниматься этой проблемой, мы столкнулись с множеством интересных моментов. Например, я никогда не думал, что у нас в Молдове так много женщин с большим размером груди. И нам просто не хватает протезов большого размера, а ведь женщины – народ очень капризный, им важно, чтобы все было красиво, как надо. Многие думают, что если мы даем эти протезы бесплатно, значит нам их дают просто так. Ежедневно мы проделываем огромную работу, чтобы достать средства на все это. Моя мама несколько раз боролась с раком, и знаете, что было самое сложное во всем этом? Принятие диагноза. Почему это так сложно? Существует определенная схема сообщения плохих новостей, о которой мало кто знает. Большинство вообще считают, что не надо сообщать диагноз больному родственнику, якобы тот не вынесет этой новости. Это неправильно, нельзя обманывать человека. Но и говорить сходу: «У тебя рак, тебе осталось три месяца жизни и до свидания» тоже категорически нельзя. А как надо? Всегда надо начинать издалека: «К сожалению, ваши проблемы не такие уж простые, какими они казались…» далее надо наблюдать за реакцией пациента. И постепенно ты понимаешь, хочет ли человек знать, что с ним происходит. Но нельзя сообщать плохую новость, не подготовив. Человеку надо дать исчерпывающую информацию о его болезни. Что касается принятия диагноза, о котором вы говорили, то первая реакция у всех одинаковая — это ступор. Потом наступает отрицание, возмущение, осмысление и только после всего этого принятие. Тот промежуток от ступора до принятия может растянуться, на месяцы. Но когда человек понимает и принимает все, что с ним происходит, тогда все вопросы решаются и это уже другой человек, это другое поведение, другое восприятие реальной жизни. Я знал одного человека, который узнав о своем диагнозе (у него была злокачественная опухоль) решил обойти все монастыри Молдовы. А поскольку у него была терминальная стадия, он попросил меня ездить вместе с ним, чтобы в случае чего я мог оказать ему помощь. И мне приходилось ездить вместе с ним — выезжали в четверг, возвращались в воскресенье. Все это время мы разговаривали, и это не было очень просто, — отвечать на все его вопросы, потому что он был очень умным мужиком. Но приходилось это делать, такая моя работа. Он еще жив? Нет, он уже несколько лет, как умер. Когда к вам обращаются родители детей, больных раком… Лично я детьми не занимаюсь, это меня перешкаливает, я не могу. Мы потеряли несколько детей, которых я пронес через себя, это не есть очень хорошо, это есть очень плохо. Поэтому детьми занимается отдельная команда. Паллиативный уход за детьми отличается от паллиативного ухода за взрослыми, потому что, как правило, у взрослых ограниченный прогноз жизни, у детей нет. У нас есть дети, которых мы взяли на учет три года назад и они до сих пор живы, и это счастье. Очень сложно работать с некоторыми матерями, потому что то, что хочет мама иногда идет на перекос тому, что показано ребенку. Но это мама, и ты не можешь лишить ее материнских прав, из-за того что она очень сильно любит своего ребенка. Дети принимают свою болезнь легче, чем взрослые? Это очень индивидуально, иногда мы удивляемся, насколько дети мудро и по-взрослому рассуждают о своем заболевании. Я не могу это выразить словами, тебе надо пойти к нашим детям, чтобы лично с ними побеседовать. Там другой мир, все не так, как со взрослыми. У нас была девочка из Бричан, 14 лет, с онкологией, ее брат жил в России. Она знала, что с ней происходит и она очень хотела велосипед и телефон, чтобы позвонить братику и поговорить с ним. Мы запустили кампанию по сбору средств на фейсбуке, тут же откликнулись множество людей, нам удалось собрать много подарков, Orange подарили ей телефон с абонементом. Она прожила еще полгода… Валериан, почему вы здесь работаете? Дурак, потому что. А если серьезно? Как вам сказать, мне нравится то, что я делаю. Просто когда-то давно я увидел, что есть много людей, которые очень много страдают. В 90-е года я занимался бизнесом, а потом когда случился экономический кризис, в 1998 году, я бросил все и решил снова заниматься медициной. Я сделал оценку ситуации в стране и понял, что этой проблемой у нас никто не занимается. Тогда это было очень сложно и очень непонятно. Даже мой отец меня не понимал, но я все равно шел вперед. В самом начале было очень бедно, у нас не было никакого финансирования. Сейчас вам государство помогает? Лет пять как. Мои седые волосы – это та цена, которую я заплатил, чтобы паллиативный уход в Молдове признали. Я правильно понимаю, вы создали «Hospice Angelus» с нуля? Это мой ребенок, я его родил, растил, в моей команде есть два человека, с которыми я начал и они до сих пор со мной. Где вы брали деньги вначале? В 2000-ом году, когда мы только открылись, моя жена работала в молдо-французской фирме, она хорошо зарабатывала. А я брал деньги из дому и платил людям зарплату, платил за свет, воду, телефон. Я помню, что у нас тогда еще не было автономного отопления и мы отапливали помещение буржуйкой, и мне надо было прийти в офис к 7 утра, чтобы протопить и проветрить, потому что все пахло дымом. Люди, наверное думали, что мы работаем в котельной. Когда началось стабильное финансирование и вы выдохнули? Самым счастливым был 2008 год, когда к нам пришли партнеры из Великобритании «Hospice of Hope». Они занимаются поддержкой хосписов и уже сделали очень много, как для нас, так и для других хосписов. Вместе с ними началось бурное развитие нашей организации. Если в те годы у нас работало 8 человек, то сейчас нас уже 33 в штате. Но мы так же, как и раньше постоянно ищем доноров, спонсоров. Ведь те услуги, которые мы предоставляем, бесплатны только для пациентов, но ведь они стоят денег. Та же история с людьми, которые у нас работают, они же не могут делать это бесплатно. От них требуешь ответственности и отдачи, и их надо мотивировать. Не дай бог кто-то из них возьмет взятку, я подписываю приказ об увольнении до наступления вечера. Именно поэтому у нас зарплаты немного больше, чем в государственном секторе, чтобы человек не соблазнялся этим леем, который умирающая бабушка дает ему. Нельзя платить за смерть. Вы кстати за эвтаназию? Нет, я категорически против. Вы поймите, паллиативный уход – это когда специалисты в разных областях делают все возможное, чтобы обеспечить жизнь, приблизив ее к нормальной, но не быструю смерть. Человек почему хочет умереть? Потому что он страдает. А если облегчить или устранить эти страдания, он не захочет эвтаназию, он захочет жить. Наши медсестры, например, стараются почти не использовать уколы, потому что человеку итак больно, он итак страдает, зачем лишний раз его травмировать. Сейчас очень часто можно услышать мнение о том, что взрослый человек сам виноват в том, что у него рак, потому что вовремя не пошел к врачу. Как вы считаете, в чем проблема, почему наши люди так много болеют онкологией? Нельзя сказать, что наши люди много болеют онкологией. Наверное медицина работает хорошо, потому что выявляет все больше и больше случаев. У нас проблема в другом, все больше и больше людей умирают от онкологии. А умирают потому, что когда они приходят к врачу, у них уже последняя стадия. Доказано ведь, что любые онкозаболевания, диагностируемые на ранней стадии, можно вылечить. Есть еще другая проблема, наши люди не ходят к врачу до тех пор, пока у них что-то не заболит. Но не надо ничего придумывать, надо просто раз в год поднять свою заднюю часть тела, пойти к семейному врачу и тот обязан дать направление на анализ крови, мочи, на электрокардиограмму, УЗИ, флюорографию, на осмотр гинеколога, маммолога. Это сложно? И куча проблем решилось бы в одночасье. Хотя частные клиники, которые дорожат своими деньгами, сами обзванивают пациентов. Я обслуживаюсь в частном медицинском центре и они постоянно теребят меня «Домну Исак, а вы в этом году не прошли то-то и то-то, будьте добры…» И вы идете и проходите? Иду. Каждый год? Да, правда в этом году я еще не всех врачей обошел, но я пройду, обещаю. Что бы вы сказало человеку, который столкнулся с онкологией на последней стадии? Не надо бояться этого заболевания, его можно контролировать, если рядом профессионал. И если врачи вам говорят, что ничего уже нельзя сделать, — обратитесь в хоспис. Беседовала Елена Держанская

Запись Валериан Исак: Если врачи говорят, что ничего уже нельзя сделать, обратитесь в хоспис впервые появилась Locals.